Корзина Корзина пуста

k

Философия печали

Людям свойственна печаль. Душевная боль, переживание глубоко внутри. И многие влюблены в эту грусть, многие загрызут того, кто захочет ее отнять. Слишком многие. Но мы все-таки животные, мы звери, и нами движут инстинкты, а они не подразумевают этой глубинной тоски. Так почему? Откуда? Самый банальный и, увы, самый частый источник — это образ. Тот самый культивируемый образ мученика. Ну кто, к черту, сказал вам, что это красиво?

Я смотрю на девушек, одержимо надевающих этот образ, рассказывающих всем и каждому о великих своих страданиях. Нет, объяснять их причину не нужно, зачастую это вымученно придуманная причина. Но сам факт того: «смотрите, как я страдаю, как я никем не понят и одинок» — это будет на поверхности, на показ. И это будет вершиной того айсберга, имя которому не боль, а скука. И проявления такого образа будет предельно книжным, по транскрипции: «а тут я должен уныло взглянуть на дождь за окном, сесть на подоконник, пальцы обязаны быть озябшими, греть их сигаретой или чашечкой чая\кофе и грустить, грустить, грустить о Нём». Почему о нем? Потому что о любви грустить привычно. Это понятно. По возможности включить подходящую музыку, чтобы острее прочувствовать весь трагизм и красоту образа.

На самом деле, тот, кому действительно паршиво, никогда не станет умножать свою тоску. Это таблетка для тех, кому очень хочется погрустить, а без сподручных средств и подходящей обстановки не получается. А вроде бы надо, ведь образ красивый и правильный. Нет, в чем-то я разделяю красоту образа. Но это строится на понимании того, что боль настоящая, искренняя, неискоренимая, серьезная, от которой хочется бежать, а не лелеять на груди, обильно поливая мелодрамотичностью шаблонов и самолюбованием, эта боль — колыбель нашей души. Я уже говорил, душа человека — ленивая тварь, ее нужно пинать, чтобы она не засыпала. Но пинать изредка, потому что она быстро ко всему привыкает, и если тоска не проходит, душа привыкает и к ней. Боль должна быть резкой, неожиданной, острой, граничащей с безумием, соскребающей с сердца наслоившийся жир покоя, заставляющей ленивую душу кричать, а крича — распахивать глаза, распахивать крылья, распахивать саму себя навстречу миру. И только отсюда берет свое начало образ мученика. Голодного несчастного художника, пишущего великие полотна, святого человека, прошедшего сквозь боль и обретшего этим сияние света. Из катарсиса его истоки. Очищение через страдания. Но — очищение — через — страдание.

Люди исказили образ, основным стало само страдание, оно стало самоцелью, конечным пунктом и завершенным образом для многих и многих. И наш мир стал серым. Мы сами сделали его таким. И серый мир наших ошибок, нашей склонности к самобичеванию и самолюбованию при этом пророс корнями в землю, в небо, в быт, в искусство, в чувства людей, в их отношения друг к другу, в их жизнь. Пророс глубоко, угнездился в сердце, уснул тяжелым камнем в глазах. Но даже в самом сером мире должно быть немного места ярким краскам.

Аль Квотион