Корзина Корзина пуста

k

Гамбургер

Мы сидим в одном из тех кафе, которые пытаются создать в нашем русском захолустье «дух свободной Америки», обвешивая стены пестрыми плакатами и копируя одно из тысяч однообразных меню. Напротив меня двое — стареющая женщина, страдающая от лишнего веса, разъедаемая собственными комплексами и медитативной тоской по ушедшей юности, в которой она обязательно была молода и сексуально привлекательна, о чем любит вспомнить и рассказать всякому, не понимая, как жалко выглядит в подобные моменты — как скомканная обертка в мусорке, намекающая, что когда-то в ней был шоколад. Не смотря на нынешнюю нелюбовь к своей форме, она немного воровато заказывает себе два гамбургера и картошку фри, ей, по большому счету, уже давно нечего терять. Мужчина, ее законный супруг, предпочитает казаться невидимым, как и большинство слишком рано уставших мужчин. Женщина кладет свои пухлую, мягкую и теплую ладонь поверх моей руки, лежащей на столе, ласково, сильно сжимает и говорит:
— Дорогой мой, выслушай меня, я не желаю тебе ничего плохого. Ты должен понимать…
У меня нет никакого желания слушать ее. Я хочу почесать бедро, которое намедни стало зоной посадки комара, и теперь маленькое розовое пятно укуса зудит и чешется. Это единственное, что по-настоящему занимает мое внимание. Неловкие почесывания помогают мало, хочется спустить штаны прямо тут, наплевав на всех, и чесаться от души. Тем более, что я заранее знаю все, что она скажет. Что она в принципе способна сказать мне, скованная внутри своей головы узенькой бедной схемкой «правильной жизни». Нет, семейная пара напротив — не мои родители, стремящиеся научить жить своего любимого, но непутевого по их мерках отпрыска. Это мои друзья. Но как часто наши друзья стремятся занять роль наших родителей. Женщина говорит:
— Ты должен понимать, как беспокоишь нас. Милый мой, я говорю все это только от любви… 
Над ее гамбургером летает муха. Над ее мужчиной летает обреченность жизни, тень этой обреченности падает на его равнодушное, сероватое лицо легкими призраками беспокойства, недовольства собой, раздражения на жену и долгим тоскливым взглядом в окно, в котором читается желание бросить все и к чертям уехать отсюда. Женщина говорит:
— Мальчик мой, ты должен! Ты просто обязан ради нас… 
Ее голос по природе своей — барбитурат. Она свято верит, что я обязан немедленно закинуться этими звуками с придыханием и жить в том медлительном наркотическом приходе, который считает правильным эта стареющая женщина, однажды уже бездарно просравшая свою жизнь, а теперь желающая исправить собственные ошибки уже в чужой — моей жизни, используя ее как своего рода макет, плацдарм для реализации частно-правильных идей. Возможно, я бы даже выслушал ее. Если бы у меня не чесалось бедро. Если бы ее муж не поглядывал время от времени на профиль своей супруги с тем выражением, от которого возле рта появляются слегка брезгливые мимические морщины. Или если бы я точно не знал, что право исковеркать и изнасиловать себя и свою судьбу — это то круговое наследие, которое мы поколение за поколением передаем своим детям. Поэтому я ласково улыбаюсь, осторожно сбрасываю ею руку, расплачиваюсь и ухожу совершать много больших и маленьких ошибок. И потом, спустя годы, когда я сам стану ее супругом, или когда я сам стану ею, когда тени этой обреченной семейной пары будут не за моей спиной, а во мне самом, я тоже обязательно позову кого-нибудь в это кафе и скажу: «послушай, я прожил долгую жизнь, ты должен это понять». 

Александр Ноитов