Корзина Корзина пуста

k

Почему я не вырос нормальным

Книга «Почему я не вырос нормальным». 

В семьях с маленькими детьми животных обычно заводят с целью научить своего отпрыска любви и заботе, выбирая подопытными инструментами для этих благих целей братьев наших меньших. Ребенок сначала учится любить и заботиться об обожаемом псе, коте или хомяке, потом подрастает и учится закапывать своего подохшего от старости или по случайности верного друга в ближайшем лесу или на заднем дворе дачного участка. Все предельно честно с самого начала — научившись любить, ты обязан научиться терять, такова жизнь. Обычно это бывает так. У меня было несколько иначе. 

Мне никогда не приносили зверушку, которую я бы мог с восторгом обнять, радуясь появлению друга, о которой бы давно мечтал. Животные были. Их было много, даже слишком много. Не было восторга. Мать занималась разведением декоративных пород. Как минимум в то время, когда я был еще слишком мал, чтобы свалить из дома. Не было ни ожидания, ни сюрприза, ни радости, была бытовая повседневность, воняющая кошачьими лотками с дерьмом, захлебывающаяся от шерсти, налипшей везде, с чернеющим от мочи линолеумом и прекрасными историями, которые я и расскажу. Они во многом повлияли на мое личностное становление. Акцент сделаю только на одном — я был ребенком. И мораль оставлю не на эпический финал, как это принято, а вынесу ее сюда и объявлю сразу — никогда не занимайтесь разведением животных в домашних условиях, имея маленьких детей. Это не сделает их лучше. И не сделает лучше вас. 

 

История первая 

Из самых ранних воспоминаний мало что сохранилась. Наверное, история про одну персидскую кошку. Эта порода тогда пользовалась популярностью, персов покупали с охотой, рынок живности кипел и бурлил покупателями с фантазиями о царственно-пушистых хищниках на красивых диванных подушечках и продавцами с добрыми улыбками ярых гринписовцев. В связи с этим наш дом быстро стал полон такими кошками. Среди них была одна черепахового пятнистого окраса с невообразимым хвостом — большим, белым, с серо-голубыми и бежевыми пятнами, воздушным, мягким. Он был шикарным. Помню, как к старшей сестре в гости пришел за домашним заданием заболевший одноклассник, живший этажом ниже. Кошка тогда спала на кресле, зарывшись в какие-то тряпки, торчал только ее хвост. Помню, как восхитился тот школьник, как воскликнул: «Какой пушок!». И схватил с кресла этот самый пушок, вытащив заодно и одуревшую со сна кошку. Хозяйке хвоста с ее богатством не везло по жизни. Однажды мать готовила гоголь-моголь на кухне. Била яйца, осторожно отделяла желток, а белок мешала с сахаром и взбивала миксером нам на ужин. Сальмонеллеза тогда еще никто не боялся, не уверен, что мать вообще знала о его существовании. Она просто готовила гоголь-моголь. Кошка на тот момент была основательно беременная. Впрочем, это было ее обычное состояние, кошка была агрегатом для родов, источником заработка человека посредством постоянного вбрасывания котят в семейный бюджет. Вы уже наверняка догадываетесь, к чему я веду. Пушистый хвост, работающий миксер. Длинная, шелковая, летящая шерсть и бешено крутящиеся металлические насадки. Она просто прыгнула. Хотела перепрыгнуть через стол, запрыгнуть на холодильник и лечь там спать, там ее никто не трогал. Ни мы, дети, ни другие животные. Холодильник был ее зоной личного пространства. Она была на сносях, ей хотелось побыть в покое. Она распласталась в прыжке. Вперед летела красиво и грациозно. А вот назад, когда попавшая в миксер шерсть рванула обратно и начала наворачивать на ось ее хвост, уже не так изящно. Я помню, как орала эта кошка, когда ее наматывало на миксер. Когда один за другим ломались позвонки. Она вцепилась когтями в мою мать, и мать от страха вместо того, чтобы выключить миксер, включила его на полную силу. Кошку намотало до самой задницы, она орала и гадила коричневой жижей в гоголь-моголь. Белое сладкое угощение, мой ужин, быстро покрылся воняющими темными разводами и оборванной шерстью. А я стоял и смотрел. Стоял. И смотрел. 

Когда миксер выключили, не без труда освободили остатки хвоста бьющегося в истерике животного, кошка вырвалась и забилась в шкаф с одеждой. Мать решила пока ее не трогать, дать ей время прийти в себя или дать это время себе. Мать пошла обрабатывать исцарапанные руки и лицо и выливать в унитаз несостоявшийся ужин. А кошка в шкафу на нашей сложенной одежде родила недоношенных котят. Одежда пропиталась насквозь той же панической диареей, кровью, водами, на ней оставались какие-то сгустки и обрывки родильного места. Мне долго еще казалось, что этот запах не выветривается после всех стирок. Мне приходилось носить его с собой. Мне было жаль испорченной одежды. Жаль испорченного гоголь-моголя. А еще мне было жалко растерянную маму и искалеченное животное. Тогда еще было жалко. На этом закончу первую историю, но добавлю — кошка оклемалась и дожила до старости. Правда хвост стал облезлым и зигзагообразным, он больше никогда не был тем красивым, пушистым и облачным.
 

История вторая. Из жизни кроликов. 

Каждое лето меня отвозили на дачу к бабушке, и это всегда был праздник. Праздник лета на три месяца, праздник свободы, возможность нестись голодранцем со сбитыми коленками по окрестностям. Кажущееся отсутствие преград и пределов, иная, параллельная вселенная. Для меня это был праздник вдвойне, потому что я мог вырваться из нашей квартиры. Жилье заводчиков кошек или собак, мало адаптированное для такого рода деятельности, имеет какое-то пагубное и угнетающее сходство. Это узкие темные коридоры. Воздух в них всегда душный, тяжелый, вонючий, он начинает давить моментально. Это маленькие квартирки, кишащие животными-конвейерами. Чтобы в них жить, чтобы в них просто находится долго — нужно выработать привычку. Привычку не замечать запах. Привычку не замечать, когда спишь, постоянный шум лая, скребков, скулежа, потасовок зверья или роняемой в ночи утвари. Привычку не замечать шерсти в еде. Нужно научиться ко многому быть равнодушным, многое игнорировать. Нужна привычка отчуждения. Лето освобождало от такой необходимости. Но и летом были свои истории, потому что на даче у моей покойной ныне бабушки было свое подворье. 

Эту историю я назову «из жизни кроликов». Подворье было большое, была в нем и птица всех мастей, к которой меня быстро научили относиться правильно — как к пище. Дед шел за кухню и рубил головы. Хлынувшая струя крови орошала пень, траву и крутящихся тут же, голодно мяукающих кошек. А я спрашивал: «деда, если ее сейчас отпустить, она снова будет бегать без головы?». Птица умирала, конвульсивно скребя воздух грязными лапками, я спрашивал деда и не чувствовал ни жалости, ни осознания смерти, случившейся у меня на глазах. Птица была едой. Когда я взял маленького желтого цыпленка и решил научить его плавать, когда я утопил его в ванне собственными руками, из чувств были только разочарование в неудаче затеи и страх получить от бабушки ремня за бестолковый перевод сырья. А вот пушистые ушастые кролики оставались для меня живыми. Звери жили в клетках, стоящих в дальнем сарае одна на другой. Я таскал с кухни верхние вялые и поеденные гусеницами листы капусты, которые бабушка снимала, чтобы обнажить белый, хрустящий, более чистый кочан, и кормил ими кроликов. Жевали они очень быстро, щеки надувались, а я смеялся. 

К концу лета приехал мой дядя и сказал, что кроликов у нас больше не будет. Это не выгодно и не окупается. Он так и сказал мне, сопливому мальчишке — «забьем всех, не выгодно это, новорожденных крольчат каждую ночь сжирают крысы». Я представил это очень явственно: как ночью изо всех щелей к моим пушистым кроликам проскальзывают черные тени с маленькими блестящими глазками. Я представил, как крольчиха сидит в одной клетке с крысой, которая жрет из-под нее крольчат. А крольчиха даже не может убежать, она просто сидит в этой клетке. У меня было богатое воображение. Дядя сказал — «забьем всех». И пошел бить. Туда же, за кухню, где дед рубил птицу, взяв меня с собой. Кролика он держал за шкирку, кролик пытался брыкаться, изгибался всем телом в попытке освободиться, но дядя держал твердо. Я снова стоял. И смотрел. Смотрел на кролика, которого я кормил капустой, который быстро жевал и смешно надувал щеки, которого я брал в руки и гладил, надеясь приручить. А потом дядя ударил обухом топора по испуганно прижатым к голове ушам. Я даже не видел самого удара, я смотрел на кролика, ему на морду. Смотрел, как от удара один его глаз выпал и повис на какой-то кишке. Глаз выпал и повис, как в идиотских современных мультиках, где это должно быть весело. Так вот, это ни черта не весело. Он так и продолжал висеть, болтаться и подергиваться в такт движениям рук моего дяди, который уже снимал с кролика шкуру. Хотя это был не кролик. Это была крольчиха. Одна из тех, которая перед своей смертью сидела ночью в клетке с крысой, пожирающей ее крольчат. 

 

История третья. Бытовые истории. 

Сейчас мне сложно восстановить в памяти хронологию тех времен, много лет прошло, да и годы эти были путанными, изматывающими и непростыми. Поэтому свои истории буду рассказывать не по порядку, а как придет в голову. Я уже набросал дома в черновике несколько самых ярких, глубоко запавших воспоминаний. Одни истории будут по-своему трагичными, другие остались во мне улыбкой, третьи более бытовые, но тоже оставившие свои следы. Вероятно потому, что то, что я считал и отчасти продолжаю считать сейчас бытовым — таковым быть не должно. 

Такие вот повседневные случаи детства — это даже не полноценные истории, скорее отдельные строчки памяти, которые я решил собрать в этот рассказ. Вероятно, он будет несколько обрывочным, нецельным, но каждый такой рваный лоскут прошлого имеет для меня свою ценность, именно из этих лоскутов собрал я пестрое покрывало собственной жизни. 

Разводить животных — это тяжелый труд. Для начала, животных нужно спаривать, сами они не всегда этого хотят. В таких случаях зверей желательно держать, они могут броситься друг на друга. Их нужно держать, когда они стоят в замке. У матери не хватало рук, сил, я помогал, как мог. Обычно я держал сук, потому что направить бедра кобеля в нужное отверстие, помочь ему попасть у меня не получалось, этим занималась мать. Тогда я был уже школьником, я держал суку, а мать в подробностях рассказывала процесс спаривания у собак. Я узнал, что такое течка, что такое петля, как понять ее готовность и что такое замок. Я был не единственным ребенком в семье, нас всех этому учили. Моя младшая сестра во втором или третьем классе на перемене нарисовала на доске подробную и детальную инструкцию вязки собак. С картинками. Просветив весь свой класс. Мать тогда вызвали в школу, не знаю, что там было, и как она оправдывалась. Да это и не важно. Я был сильнее сестер, а держать животных, которые могут резко рвануть, нужно было крепко, поэтому мать в таких случаях звала меня. Я всегда держал суку, а когда она выпускала кобеля из замка, на мои руки брызгала собачья сперма. И хорошо, когда собаки были мелких пород. Было противно, противно до подташнивания, но я молчал — я понимал, что матери нужно помогать. 

Спустя время после спаривания, собаки рожают. Роды могут начаться в любое время и длятся иногда сутками, особенно если это сложные роды. Я помогал и с этим. Иногда просто дежуря, чтобы мать могла поспать. Иногда ртом высасывая из легких задыхающихся щенков воду. Высасывая и сплевывая ее в окровавленные тряпки. Параллельно сильно растирая кажущееся мертвым тельце. Отвратительно было только первое время, возвращающееся к жизни в моих руках существо, само это возвращение к жизни окупало порывы к рвоте и соленый вкус во рту. А иногда я молча складывал в коробку мертворожденных. И радовался. Я клал в коробку трупы и радовался тому, что кладу их целиком. Потому что бывали случаи, когда было ясно, что щенков уже не спасти, но нужно спасать суку, которая вот вот отправится вслед за щенками. Тогда мать доставала из нее детенышей по частям.

 

История четвертая. Душ для мух. 

Остальное мое участие и помощь сводились к ежедневной уборке дерьма, вытиранию луж и насыпанию корма, иногда к мытью животных и вычесыванию шерсти. Есть у меня одно воспоминание, связанное с подобным мытьем. Уже не детское, но словно бы силой возвращающее в детство. Тогда мне было лет 16, жил я уже отдельно от своей семьи, но иногда приезжал, навещал. Меня занесло в гости к старшей сестре, которая взяла себе собачку у матери, так сказать, для красоты. Маленького йоркширского терьера, по-моему, помесь с ши-тцу. Собака с длинной шерстью в пол, почти серебряной. Такие собаки требуют постоянно ухода, чтобы выглядеть как на картинках. У таких собак иногда случается проблемный момент — когда они опорожняются, фекалии запутываются в длинной шерсти, их нужно подмывать. Сестра никогда не была ответственной, она быстро на это забила. Ей хватало того, что собачка бегает по полу, кушает и как бы есть у нее. Как декоративная часть внутреннего интерьера квартиры. Когда я приехал, на заду животного был налипший ком. Я поморщился, пожал плечами и пошел мыть зверька сам, не ожидая такого подвига от сестры. Я просто не знал, как давно висит этот ком. Я не учел того, что на улице стоит середина лета. Взял собаку, посадил ее на дно ванны, включил теплую воду в душе и направил струю воды в слипшийся комок шерсти и дерьма. Вот именно тогда, спасаясь от воды, из собаки полезли опарыши. Мухи, которых полно летом, успели отложить яйца в начинающую гнить заживо собаку, яйца успели вылупится в личинок. Я уронил душ. Вода текла, а черви все ползли и ползли по ванне, выползали все новые и новые. Потом я отмыл все это, всех опарышей, ссохшийся ком, под которым была жижа — собака уже была больна, и организм дал ответную реакцию — у нее начались поносы. Отмыл все и позвонил матери. Она забрала собаку обратно, дома выбрив ее наголо, а потом долго залечивая язвы на коже вокруг анального отверстия. Тогда я успел что-то исправить, но успевал я не всегда. И не всегда это возможно — успеть что-то исправить. 



История пятая. Как я доил козу. 

Чтобы немного разбавить общее сложившееся настроение этого повествования, этого сборника давних, почти забытых историй, к которым я не хотел возвращаться, напишу рассказ, который сам вспоминаю со смехом. Хотя защитники животных, уверен, будут рады забить меня за него камнями. История о том, как я доил козу. Тогда мне было лет 25, и жизнь неслась полным ходом, я был уже далек от животного мира в доме моей матери. Однако, приехав к ней в гости как-то вечером, освежил свои переживания. Да, мне было 25, а мать с ее многократно выросшим зоопарком окончательно переехала из городской квартиры в загородный дом. Тогда к собакам и кошкам добавились более крупные звери, такие как свиньи и козы. Приехал я не один, приехал со своими болванами-друзьями, всей своей хулиганистой компанией мы были веселы и слегка пьяны. 

Исполнив свой сыновний долг, то есть продекламировав матери чуть ли не на табуреточке заученный и насквозь фальшивый отчет на тему, как у меня дела, я уже было собрался идти — в наших планах были шашлыки и поиск девиц по ночному садоводству — но уже в дверях мать догнала и строго вручила мне большое красное ведро со словами: «Зайди, козу подои и свободен». На мои взлетевшие вверх брови и искреннее удивление «я же не умею!» она в своей традиции хмыкнула: «Научишься в процессе» и подтолкнула в нужную сторону по направлению к хлеву. Друзья, плохо скрывая хохот, браво похлопали меня по плечу и ехидно благословили. Я с ведерком понуро пошел к козе. Стояла поздняя, но ясная осень, времени было не особо много, однако уже начинало темнеть. И вот сумерки. Я и коза стоим друг напротив друга. Коза и я. Человек против природы. Одинаково растерянно хлопая глазами и не очень зная, что нам дальше делать. Как мужчина, я решился первым — подвинул к ней скамеечку, поставил ведро ей под пузо и сел. Коза удивленно-вопросительно мекнула и отошла. Пришлось встать, переставить скамеечку и ведро в новую дислокацию животины. В тот момент, когда коза снова сделала два шага, я успел дернуть ее за твердый сосец, торчащий из вымени. Это не помогло, но коза мемекнула уже не удивленно, а явно ругательно. С ведерком и скамеечкой я ходил за этой скотиной добрых полчаса, заковыристо-литературно ругаясь, вперемешку с попытками пойти на контакт со зверюгой и объяснить ей по-человечески, что я страшно хочу шашлыков и в качестве мяса могу рассмотреть упрямых коз. Устроившись в первых зрительских рядах, друзья мои уже начинали всхлипывать от смеха. 

Через полчаса я понял всю обреченность подобных метаний. Но, зная свою мать, понимал, что пустое ведро и такие же пустые объяснения просто развернут меня от двери обратно в хлев. Передо мной стояла задача, которую нужно было решить. А еще передо мной складывались пополам от смеха мои верные товарищи. Сейчас я не скажу, как именно мысль пришла мне в голову. Возможно, подействовал дрейфующий там алкоголь, возможно, мне хватило собственной дури. Как бы то ни было, решение созрело. Я созвал военный совет оболтусов и поделился стратегическим планом. Бухое дурачье меня радостно поддержало, и мы принялись за дело. Прочные веревки нашлись в сарае неподалеку. Закрепить их под крышей хлева заняло немного времени. Козу мы ловили дольше. А она, уже почувствовав неладное, носилась от нас резвой молодухой, не взирая на уже солидный для козы возраст. Мы взяли ее числом, нас было много, она одна. Подвешенная к потолку коза материлась так, что от этих «мееее» краснели даже мы. Болтала в воздухе копытами и косила глазом на меня. В этом взгляде предельно четко читалось все, что она сделает со мной, как только окажется на твердой земле. Зато ее вымя оказалось в полном моем распоряжении. Я подергал, потянул, подавил, в ведро прыснула худая струйка. Надавил таким образом я дай бог четверть ведра, хотя знал, что мать обычно надаивает целое. Но большего выдавить не удалось. Коза уже не материлась, она висела под потолком, меланхолично раскачивалась и что-то жевала, глядя вдаль. В этом было столько философичной умудренности жизнью, что я невольно усмехнулся. Однако, спустив ее на землю и отвязав, ломанулись из ее пристанища мы очень дружно и очень быстро. В захлопнутую нами калитку с той стороны глухо стукнули рога. Человек победил природу. Хотя, вспоминая тот взгляд свысока, полный презрения и показательного равнодушия, с которым коза смотрела на меня после, мне почему-то начинало казаться, что не человек победил природу, что природа победила меня. Просто потому, что была права. А я не был. Поэтому под этим взглядом отступал я, опускал глаза. Мне было стыдно. 



История шестая. Сентиментальная история. 

Я никогда не любил пуделей. Само слово «пудель» ассоциировалось у меня с чем-то ругательным, вроде «петуха». Даже зная тот факт, что пуделя очень часто становятся цирковыми собаками не просто так, а благодаря легкой и быстрой обучаемости, я не любил пуделей. Не любил этих кудрявых клоунских собачонок. До тех пор, пока… 

В загородном доме, в котором живет моя мать, долгое время одна комната оставалась как бы моей. Сначала она и была моей, а потом я останавливался в ней, приезжая погостить. Такие рейды обычно затягивались на несколько дней, в связи с чем мать оставила за мной маленькое помещение, куда с трудом втискивались узкая кровать, небольшой стеллаж с книжными полками и табуретка, которую я использовал как столик. При всей неказистости комнатки в ней было огромное преимущество — единственное большое окно, которое я быстро адаптировал под дверь, входя в дом и покидая его исключительно через это окно в любое удобное для себя время. Таким образом можно было уйти ночью, миновав коридор, в котором спала стая собак, начинавшая истерично тявкать при любой попытке свалить незаметно через главный вход, не разбудив весь дом. 

Тем летним дождливым утром мать уехала с утра пораньше, вернувшись к полудню — я только успел проснуться, как обычно прошатавшись по окрестностям всю предыдущую ночь. Приехала как обычно, со множеством покупок, которые и пошла разбирать, пихнув мне в окно комок шерсти. Комок шерсти дрожал и помещался на ладони целиком. Со словами «подержи пока», мать сунула мне в руки щенка пуделя, слишком маленького даже для карликового варианта породы. Маленького, мокрого от дождя и колотившегося крупной дрожью то ли от холода, то ли от страха. Мне стало жаль это беспомощное существо, я пожал плечами и взял щенка. И с той первой секундной жалости началась долгая история, которой я совсем не ожидал. Ведь я не любил пуделей. 

Я лег обратно на койку, взял книжку, а собачонку положил себе на грудь, где та успокоилась, пригрелась, перестала дрожать и вскоре задремала. Сильно хотелось лечь на бок, но я не стал трогать зверька, оставалась еще какая-то доля жалости, не хотелось будить только-только успокоившееся животное. Так и лежал — стараясь не шевелиться лишний раз, не тревожить сна. Как дурак, прикрыл пуделенка краем одеяла — чтобы было теплее. Не могу сказать, что все это меня радовало, поэтому при первой же возможности я отдал щенка матери и забыл о нем. Я забыл, а пуделенок — нет. 

Щенок оказался болен. Его маленький размер, так восхитивший мою мать (тогда активно шла мода на собачек как можно меньшего размера, декоративно-карманных), оказался следствием болезни, своего рода дистрофией от слабости и близости смерти. Щенок подыхал, но я не особо это замечал, у матери в доме постоянно кто-то подыхал, все было вполне привычным. А потом в мою дверь постучали. Я открыл, за дверью стояла мать и молча показывала мне пальцем на пол. По полу полз щенок. К лапе пластырем примотан катетер — слишком большой для размера пуделенка, длинной почти с лапу. Щенок полз, потому что сил стоять или идти у него уже не было. Щенок полз ко мне. Я стоял и смотрел, а он полз. Дополз до ноги, положил морду на мой ботинок и успокоился. Тогда я так же молча поднял его и оставил у себя. Закрыв дверь, лег и снова положил его на грудь. Пуделя. Которых терпеть не мог. 

После того, как щенок поселился жить в моей кровати, он перестал подыхать. Наоборот, резво пошел на поправку и начал прибавлять в весе. Спустя какое-то время, за мной бегала уже вполне здоровая и совсем не маленькая собака — слишком большая для карликового варианта породы, чем напрочь разочаровала мою мать. А я начинал понимать, что такое собачья верность. Даже не верность, это было больше похоже на одержимость. Собака не отходила ни на шаг. Когда я шел в сортир, она садилась под дверью и начинала выть, скребя дверь. В конце концов я просто начал брать ее с собой в туалет, чтобы сохранить целостность расцарапываемой двери. Дома, на улице, в сортире, в ванной — всегда у моей ноги сидела светло-персиковая пушисто-кудрявая собачонка. Сука, в голове которой выстроилась картина, что право на своего хозяина имеет только она. На меня нельзя было поднимать голос — собака бросалась. На меня нельзя было замахиваться — собака бросалась. Не всегда меня можно было просто трогать — пуделиха начинала грозно рычать. А потом, если ее предупреждение игнорировали, бросалась и била посягнувшего насмерть. Круглосуточная охрана от людей мне была обеспечена, впрочем, меня самого это вполне устраивало. 

Собака шла за мной в огонь и в воду. В прямом смысле этого слова. Воду она не то, чтобы не любила, воды она боялась. Помню, как я залез в ванну, уже в городской квартире. Зося, как нарекла пуделиху моя мать, сидела рядом и переступала с лапы на лапу, чувствуя явный дискомфорт от того, что я лежу в воде, ко мне нельзя прижаться, и вообще вода — дрянь. Сначала переступала, а потом не выдержала и прыгнула мне на грудь. И как в самом начале — мокрая, трясущаяся от страха, наполовину в воде — свернулась у меня на груди и уснула. Так и мылся в итоге — вместе с ней. Или другой случай, когда мать решила отвезти на озеро мою младшую сестру с подружками, а я вписался. Зосю пришлось брать с собой, потому что, оставаясь без меня, она убегала из дома и шла по следу. Сначала обегала все места, которые я любил и в которых часто бывал с ней. Потом просто искала, пока не находила, где бы я ни был. На озере я вручил пуделиху матери, сказал «держи ее крепко» и пошел плавать. Заплывал я всегда далеко, подальше от малятников, на которых полно народу. Выплывал на середину озера и там купался. В тот раз я тоже поплыл подальше от берега. Плыл, пока не услышал за спиной странные звуки. Повернулся и рассмеялся. За мной плыла Зося. Глаза полны дикого ужаса, но она упрямо плывет. И скулит от страха. Доплыв, судорожно залезла мне на голову, подальше от воды. Так и плыл я до берега — с трясущимся и паникующим пуделем на голове. На берегу ждала мать, на мой вопрос «зачем ты отпустила ее» просто показала исцарапанные и искусанные руки. 

Похожей преданности я больше не встречал никогда. Всегда рядом, всегда защищая, понимая все мои команды, хотя я никогда ее не дрессировал. Просто понимая любое слово. Собачка, которую моя мать рассматривала как декоративно-карманную, оказалось собакой у ноги, верной до гроба. И той, которую я в конечном счете бросил, переехав в другой город. Не могу сказать, что такая маниакальная верность лишила меня личной жизни, к кому-то я сбегал из-под звериной опеки, к кому-то приучал свою зверушку. Итогом личной жизни, как это обычно бывает, стало мое отцовство, которое поставило меня перед выбором. Принять мою дочь собака так и не смогла, ревность зашкаливала. А позволить покусать своего новорожденного ребенка не мог я. Выбор был очевиден. Конечно же, я выбрал свою дочь. Конечно же, уезжая, я чувствовал вину. Чувствовал ее и потом, когда мне звонили и рассказывали — «она снова убежала, ищет тебя». Собака искала. Везде, где я с ней бывал. Просто — везде. Мать пыталась найти ей других хозяев, желающие были, но пуделиха не приняла больше никого. Так и осталась в том загородном доме — ждать меня. 

Спустя несколько лет, я вернулся в родной город и поехал в гости к матери. Зося узнала хозяина. Ползла ко мне, писаясь от радости, ее трясло. Она дождалась. Дождалась и снова легла у моей ноги, словно бы не было никаких прошедших лет, моего предательства, словно бы я ушел только вчера. А я сидел, курил, небрежно чесал ее по холке и думал о том, что никто больше не будет так верен мне. Что сам никогда не смогу быть настолько верным кому-то. У меня всегда будут обстоятельства, доводы, практичность, самооправдания, резоны. Я же разумнее животного. Но что значит эта разумность? Я лучше этой безоговорочно любящей пуделихи? Или хуже?

 

История седьмая. Случайности. 

Животные умирали. Это нормально для такого рода деятельности — разведения декоративных пород. Это нормально для такого рода людей, рассматривающих живность, как продукт рынка, размножающих их не в специальных питомниках, без должного ухода и, в принципе, без каких-либо лишних эмоций. Умирали всеми возможными способами — болезни, патологии или случайности. Такое обилие и разнообразие смертей, с которыми ты сталкиваешься регулярно, меняет многие взгляды на жизнь. Начинаешь воспринимать собственную без особого трепета, обычно свойственного теплично взращенным людям. Учишься хладнокровию, которое легко спутать с жестокостью. Как бы то ни было, животные умирали. 

Смерть бывает безобразной и эстетичной. Если, конечно, тебе есть с чем сравнивать. Самыми эстетичными, «чистенькими» были смерти по случайности. Чтобы было более наглядно, расскажу пару историй. Моя младшая сестра тогда была совсем крохой, года три-четыре — еще неокрепший, недавно вставший на ноги человечек, совершающий свои большие путешествия из комнаты в комнату. Всегда очень важные, всегда требующие бегать сломя голову и хвататься за все подряд с неослабевающим интересом. Тем более когда по этим комнатам сидят самые разнообразные животные — кошки, собаки, хомячки, морские свинки, хорьки, черепахи, попугаи, рыбки, были даже сова и игуана. Целая квартира приключений. Единственное правило — все двери должны быть закрыты, многие животные враждовали друг с другом. А сестра бегала из одной в другую, хлопая дверьми, спеша поиграть с каждым обитателем дома. А потом была случайность. Она выбегала из комнаты, маленький щенок, с которым она только что играла, бежал за ней, виляя хвостом. Дверь хлопнула, но не закрылась. Это вышло случайно. Совершенно случайно сестра, малолетняя девчонка, никогда не оборачивалась. Случайно щенок побежал следом за ней. Случайно его голова оказалась в проеме закрывающейся двери. Случайно хрустнула хрупкая кость черепа недавно родившегося зверька. Все было случайно. Щенок не умер сразу. Он умирал два дня. Сначала он просто сидел и смотрел перед собой. Весь первый день он сидел и смотрел перед собой. На второй день попытался идти, но все чаще заваливался на бок. Просто падал, словно кто-то его толкал. На третье утро я вынес из дома труп. Эта смерть не была страшной. Это была случайность. Так бывает. 

Или другая случайность. В другое время и в другом месте. Случайность, постигшая котенка, и снова связанная с одной из моих сестер, на этот раз со старшей. Она жила тогда вместе с гражданским мужем, я, как обычно, приехал погостить и задержался, сестра выделила мне комнату в своей квартире. Ей позвонил наш отчим и сказал, что у них на стоянке, где он работал охранником, окотилась кошка. Обычная дворовая полосатая бездомная кошка, но котята были черные-черные. Сестра тогда играла в образ то ли сексапильной ведьмы, то ли женщины-вамп, другими словами, она быстро загорелась идеей приобрести себе черного котенка. Как мистический показушный знак собственной хищной неотразимости, у женщин такое бывает. Отчим отловил ей котенка и привез. Котенок, прожив всю жизнь на улице, оказался не милым домашним зверьком, играющим с бантиком на полу, а нелюдимым, испуганным и ощетинившимся зверем. Он ничего не ел, ему было слишком страшно. Он ничего не пил, ему было слишком страшно. Он никому не давался, ему было слишком страшно. Поняв это, сестра закинула его на балкон и забыла. Но у нее гостил я со своей кретинской жалостью. Я пообещал, что все решу. Единственное, о чем попросил сестру — не открывать окна на балконе, где она его заперла. Квартира была на одиннадцатом этаже. 

Сначала я просто заходил на балкон и садился на груду брошенных там тряпок. И сидел. Каждый вечер, закончив повседневные дела, я сидел на том балконе, давая забившемуся в угол котенку привыкнуть к себе. Сидел и что-то говорил ему. Конечно, я не ждал, что звереныш начнет понимать меня, я говорил, чтобы передать ему интонации голоса, говорил максимально спокойно и ласково. Приносил еду и оставлял. На следующий вечер выкидывал вчерашнюю нетронутую еду и клал свежую. День за днем, очень медленно, котенок начал привыкать к человеку. Сначала он начал выходить из своего угла и шастать по балкону, с опаской косясь на меня. Потом исчезла опаска, он перестал меня замечать. Правда любые попытки дотронуться снова ощетинивали и забивали его в прежний угол. В какой-то момент он начал есть. А спустя много таких ежевечерних ритуалов знакомства, я все так же сидел на груде тряпок, что-то шептал, а котенок залез ко мне на колени и уснул. Это была первая победа. В конце концов мне удалось приручить дикого зверька, он больше не шугался от людей, ел из рук, играл с бантиком и вел себя как обычный домашний кот. 

В один из вечеров я, уже по привычке, снова пришел на балкон. Окно было открыто. Котенка не было. Я искал его среди тряпок, по углам, его не было. Я не хотел смотреть в окно, я избегал этой мысли. В психологии это называется «вытеснение негативного сценария». Я упрямо искал его, но котенка не было. Прирученного, доверившегося мне, поверившего в людей животного не было на балконе. Тогда я выглянул в окно. Внизу на асфальте в лужице крови лежало черное тельце. Лежал труп. В комнату к сестре я влетел в бешенстве, без стука. Она трахалась, сидела на своем кавалере и радостно прыгала. Женщина-вамп, сексапильная ведьма, дрянь, открывшая окно на балконе. Я стянул ее с члена, приволок к балкону и толкнул к окну. Чтобы она смотрела. Не знаю, на что я надеялся. Призвать остатки ее совести, найти какую-то человечность и сожаление. Что бы я ни искал, я не нашел ничего. Сестра пожала плечами, сказала «завтра дворники выбросят его на помойку» и пошла трахаться дальше. Она сказала «это случайность». Она случайно открыла окно на балконе. Котенок, которого она взяла к себе, но потом передумала, случайно выпал из окна, разбившись насмерть. Все произошедшее было одной большой случайностью, о которой не стоит даже думать. Впрочем, зная свою сестру, я так никогда и не поверил в то, что открытое окно было случайностью. Зная свою сестру… Впрочем, это уже другая история.

 

История восьмая. Патологии. 

Как я уже писал, смерть бывает разной. И от этого кардинально разнится отношение к ней. Случайная смерть — всегда неожиданность, в ней таится эхо рокового недоумения «Случилось! Но ведь никто не ждал». Она оставляет вопрос «Мог бы я что-то изменить», и вместо ответа на этот вопрос — чувство вины «А если мог, но не изменил?». Смерть от патологий иная. Она сама по себе — обреченность. Она — знание неизбежного. Она — предельное понимание неотвратимой тленности сущего. Если всмотреться внимательно в такую смерть, ты можешь различить в ее тьме зерно собственного конца. 

В той жизни, растущей в вечно двигающемся живом ореоле из кошек, собак и прочей живности, такая смерть случалась даже чаще, чем случайная. Там она была во всем. В мертворожденных или умирающих от старости. В неизлечимо больных и генетически изуродованных животных, не пригодных к жизни. Ею был пропитан каждый сантиметр, каждое мгновение того отрезка бытия. Одно время, мне тогда было не больше десяти, многие щенки в пометах начали рождаться с врожденной патологией, которая называлась «волчья пасть». Этот дефект возникает еще в состоянии эмбриона — верхнее нёбо не срастается, оставляя у новорожденного дыру во рту. У людей такой порок можно исправить с помощью хирургии, но кто будет исправлять его у щенков? Если эти собаки и так плодятся постоянно, плодятся ради прибыли от продаж, а не ради трат на дорогостоящие операции. Такие щенки обречены. Они обречены сразу и безнадежно. Помню, когда у собак матери был пик этого заболевания, когда в каждом помете двое-трое рождались с волчьей пастью, она при родах ставила две коробки. И начинала принимать роды. Обрезав пуповину, мать открывала каждому щенку рот и заглядывала. Здоровых складывала в одну коробку. Щенков с разрывом нёба — в другую. Это была коробка для будущих нежильцов. Максимум, что было у этих щенков — несколько дней медленной гибели от истощения, потому что все потребляемое ими молоко попадало в щель волчьей пасти и выливалось через нос, тошно пузырясь. 

Случайная смерть внезапна, и этим не оставляет выбора, только последующее раскаяние. А здесь выбор вставал в полный рост и был предельно прост и до жути страшен. Можно было оставить все, как есть. И наблюдать, как щенки подыхают от голода. Как они скулят все сильнее, как они медленно слабеют, как в итоге начинают выть на одной пронзительной ноте, не переставая ни днем, ни ночью. Как потом затихают, истощаясь, становясь тоньше, меньше, словно бы время сошло с ума и направило их рост в обратную сторону. Либо щенков можно было добить. Жестко. Быстро. Резко оборвав мучения обреченных на смерть. Своего рода эвтаназия. Один из сложнейших выборов человека. Моя семья, не выдержав истошного воя, выбрала быструю смерть. И исполнителем воли старших, убийцей пришлось стать мне. Помню все убеждения «так им будет только лучше», «ты облегчишь их страдания», «ты же мужчина, ты должен быть сильным». Я не был мужчиной, я был мальчишкой, мне было страшно, мне было жалко, почти физически больно, я плакал. Плакал и убивал. Чаще топил. Но иногда на это не было воды. Мать научила меня, что делать. Я клал щенков на твердую поверхность, брал камень и одним ударом разбивал голову. Стоял на коленях возле щенка с проломанной головой, с окровавленным камнем в руке и ревел. А потом перестал плакать. Что-то во мне изменилось и уже навсегда осталось измененным. Возможно, что я на радость матери все же стал мужчиной в ее представлении о мужчинах.

 

История девятая. Свинская. 

Другая форма патологий оставляла после себя странный горьковатый осадок равнодушного осмысления человека. Его характерных черт во взаимоотношении с окружающим миром. Примером такого рода осознания приведу историю о поросенке, родившимся в помете свиноматки с небольшим и не критическим изъяном. Болезнь, недостаток, ошибка, которая вызывала смех. Все говорили «свинья без жопы», все смеялись. Это стало шуткой. На самом деле анальное отверстие поросенка срослось. Вся система пищеварения работала исправно, просто не было отверстия для вывода продуктов жизнедеятельности. Не могу сказать, что это было страшно — проблема решалась одной тонкой резиновой трубочкой. Поросенок просто протыкался сзади, между набухшего ореола мышц сфинктера, после чего мог опорожнить прямую кишку и жить дальше. 

Тогда я был уже вполне взрослым, мне было за 30. Приехал навестить мать буквально на пару часов в компании своего друга, коллеги по работе. Коллега был значительно младше меня, в том возрасте, когда мнение совершенно незнакомых людей еще значит очень много. Когда это важно — нравиться другим, казаться себе правильным и хорошим человеком, искать одобрения, уважать и слушать взрослых. Потому что по-настоящему слушать взрослых мы перестаем только тогда, когда сами становимся взрослыми и внезапно осознаем, что слушать от нас особо нечего, что мы изменились только внешне, оставшись все теми же детьми и гуляя по одним и тем же граблям. Он был еще довольно юн, поэтому когда мать попросила помочь с одним щепетильным вопросом, а я в ответ скептически хмыкнул, он сразу взял этот вопрос на себя. Конечно же, мать не говорила «помочь с щепетильным вопросом», я в целом не помню, чтобы она хотя бы раз употребляла слово «щепетильный». Она сказала просто и прямо «нужно сделать свинье жопу». И, подавая моему другу трубочку, вкратце объяснила как именно. 

Мне было жаль парня. Глаза растерянно и удивленно моргали, а руки мужественно и упрямо делали. Я могу только представлять что чувствовал человек, все общение с животными которого сводилось к поглаживанию единственного домашнего кота, на тот момент спокойно спавшего дома. А тут — свинья, трубка и нужно как-то совместить одно с другим. Он сел на старенький диванчик, поставленный прямо на улице под навесом, поросенка поставили на скамейке впереди, задней частью повернув к нему. Небольшого черного поросенка из породы вьетнамских вислобрюхих. Мать держала животное и руководила. Парень поднял резиновый инструмент, осторожно надавил. Мать крикнула «давай сильнее!». И он послушно дал сильнее. Я могу только представлять, что чувствовал этот житейски чистенький мальчик, когда из прорезаемого отверстия ему на грудь хлынул сдерживаемый несколько дней помет свиньи. Я ведь хмыкал не просто так, у меня было больше опыта, чем у него, я догадывался, что все будет не так гладко, как обещала моя мать, протягивая трубочку и доверительно улыбаясь. 

Но самое главное, то, ради чего я пишу эту историю — не в этом показательном фрагменте. Оно в другом. В том, что потыкав поросенка около месяца, матери это надоело. Процедуру приходилось повторять снова и снова, после каждого расширения сфинктер вновь становился непроходимым. У людей это лечится бужированием с постепенным увеличением диаметра бужа, но звери не люди. Матери надоело. Просто надоело. Лишняя обязанность, лишняя трата времени. Обуза и тягость. Это, пожалуй, самая страшная и неправильная причина смерти — «просто надоело». Она зарезала поросенка. Равнодушно. Цинично. И что самое жуткое в природе человека — зарезала с облегчением. Не сразу после рождения, мотивируя убийство все тем же «чтобы не мучился». Не по достижению определенного возраста и веса, мотивируя убийство тем, что «я растила его на мясо, пришла пора». Всего это не было. Было просто «надоело». И как итог — зарезанное животное. Зарезанное бездарно и бесполезно. Больное животное, которое могло бы жить, но требовало слишком много времени и внимания — лишних десяти минут в день. Это уже цена жизни — лишние десять минут. Слишком много. Больше, чем хотелось бы человеку, погрязшему в жизни только ради себя. И на мой субъективный взгляд, тех качеств, которые люди называет «свинством», в тот раз в человеке оказалось куда больше, чем в свинье.

 

История десятая. Животным о животных. 

Больная атмосфера подобного детства складывалась не только из-за человеческих ошибок или равнодушия. Отчасти ее создавали сами животные. Их природный мир, замкнутый в тесном пространстве, становился экраном жизни, в котором мы, дети, смотрели взрослые фильмы. Даже не те, с помаркой 18+, в которых все спаривались со всеми, в которых спаривали через не хочу, в которых самцы трахали других самцов, а самки отклячивали зады и задирали хвосты. Нет, другие фильмы, показы естественной жестокости. Показы бойни между зверями, после которых я вытирал с пола кровь и учился обрабатывать открытые раны. Или все так же выносил трупы. На даче, в небольшом лесочке возле дома, я выкопал целое кладбище домашних животных. В те времена, когда еще хоронил их, а не просто относил на помойку. Помню, прочитав роман Стивена Кинга с одноименным названием, пару дней мне было не по себе. Потом этот страх забылся так же незаметно, как пришел. 

Помимо обычных драк между собаками или кошками, заканчивающихся порванными боками, расцарапанными и загноившимся глазами, были и довольно неприятные, какие-то иррациональные при всей естественности случаи. К примеру, такие как доминирование инстинктов. Дело в том, что во время родов сука съедает послед и перегрызает пуповину. Это необходимый инстинкт, один из фундаментальных в процессе размножения. Это природа. Своего рода забота о потомстве. Но бывали случаи, когда этот инстинкт срабатывал не так, как нужно. Суки рожали, подставляли набухшие соски еще слепым детенышам, вылизывали их, подъедая экскременты, почти лишенные запаха. Казалось, что все идет, как должно идти. Суки дрожали и подгрызали остатки пуповины. Истерично, навязчиво. Некоторые могли вскочить и броситься доедать послед, словно бы забыв, что в это самое время из них лезет новый щенок. Грызли и грызли. Они грызли пуповины, становившиеся все короче. Когда нить пуповины заканчивалась, они начинали выгрызать животы своим детям. С тем же противным дрожанием и какими-то обезумевшими блестящими глазами. Обычно это случалось в первую неделю после родов. Мы находили трупы щенков с выпотрошенными внутренностями рядом с их матерью, которая все так же подставляла мертвецам свои набухшие соски и облизывалась. 

Одна такая история, связанная с человеком очень косвенно, мне запомнилась особенно сильно. История про суку мопса. Ее беременность протекала легко, даже смешно — бочковидная, раздувшаяся животом собака на коротких лапках выглядела забавно. Бегала как-то растопырившись и хрюкала. Когда подошел срок, роды тоже прошли легко и без неприятных инцидентов. Мопсиха стала великолепной матерью своим щенкам, казалось бы, ничего не предвещало развернувшейся в следующие дни трагедии. Не было ни намека на какое-то поведение животного, которое заставило бы нас следить пристальнее. Она просто родила, просто кормила своих щенков, лежа на тряпках в углу одной из комнат, в спальне моей матери. Время шло, ничего не менялось, все было хорошо. Еду мы ей приносили по очереди, носили прямо в ту комнату с лежаком мопса и оставляли в другом углу. Она неохотно вставала, щенки отваливались от ее живота с чмокающим звуком, собака шла есть, а потом ложилась обратно. 

В тот день была моя очередь нести еду. Я зашел в комнату. Был уже вечер, горела одна тусклая настольная лампа, в комнате царила полутьма. Я поставил миску и глянул в сторону собаки. Она лежала на своей подстилке и заливисто храпела. Что-то показалось странным, я подошел ближе. Щенков возле нее не было. Ни одного, словно бы все исчезли. Первая мысль была, что она перепрятала их. Иногда животные прячут новорожденных от людей, чаще так делают кошки, но иногда и собаки. Прячут в шкафы, под кровати, а потом бегают их кормить в свои тайники. Мысль была привычная и понятная, значит надо было включить нормальный свет и найти тайник. Хотя бы для того, чтобы не наступить неосторожно на щенков, не зная их точного местоположения. Я дошел до двери — там был выключатель, включил свет, повернулся и замер. И стоял. Стоял, молча глядя на комнату. Стоял и смотрел. Наверное, я побледнел. Щенки были здесь, их не нужно было искать. Они были здесь везде. Ошметками плоти на полу. Передняя половина одного щенка валялась на кровати, а кишки из тела тянулись по всей простыне. Заднюю мы нашли под кроватью. Без одной лапы. Вся комната была в крови и частях тел. Показательная мамашка-мопс спала на своем месте. Она тоже была в крови. Вся ее морда. 

Экран жизни, ярко освещенный включенным светом, снова показывал мне, ребенку, один из своих фильмов. Снова как будто учил чему-то, что-то объяснял, что-то страшное и неправильное, но в то же время неизбежное, как неотъемлемую часть мира. Словно бы кричал «эй, пацан, смотри, как случаются затмения». Потому что это было именно затмение, минутный сдвиг в собачьей голове, который заставил ее разорвать в клочья весь свой помет. Парень, смотри, как это бывает. А потом все прояснилось и встало на свои места. Еще пару недель собака упрямо искала своих детенышей, явно переживая и мучаясь их отсутствием, материнские инстинкты вновь заработали, сбой программы исчез, словно его и не было. Как не было больше щенков.

 

История одиннадцатая. Лелик. 

Многие из нас так или иначе сталкивались с подобными историями в своей жизни. С историями про кошку, собаку или каких-нибудь деревенских животных. Историями, случающимися как гром среди ясного неба, оставляющими свои роковые следы в детской, еще неисхоженной душе. Если использовать этот привычный образ, мое детство было грозой, гром гремел и гремел, пока я не перестал обращать на него внимания. Такие истории были моей повседневной жизнью, как для кого-то привычен футбол во дворе с друзьями или шитье платьев для кукол. Такие истории были привычны для всех нас, всей моей семьи. Нас спасал юмор. Юмор своеобразный, в подавляющем большинстве случаев беспросветно-черный, но все же юмор. Нездоровый юмор в нездоровой атмосфере нездоровой жизни нездоровой семьи. Что это были за шутки, я попробую объяснить на примере одной истории. Назовем ее «Ритуал». 

Моя мать была не единственной в садоводстве, кто имел свое подворье скота. У кого-то была птица, у кого-то козы. Почти у всех либо собака, либо кошка. Мать из тех людей, которые заводят друзей легко и в больших количествах, из тех, у кого, случись что — всегда находится какой-то знакомый или знакомый знакомого в требующейся сфере. И, конечно же, все в нашем садоводстве так или иначе ее знали. На одном из соседских участков жила семья, которая разводила коз. У них тоже были свои истории. Не в таком масштабе и количестве, просто потому что живности было значительно меньше — всего лишь козы, куры и один кот-мышелов, но все же были. В то время одна из соседских коз как раз разродилась. Не скажу точно, куда именно поехали хозяева — то ли в магазин за продуктами, то ли за кормом для зверья, но их не было на участке. А молодой козленок бродил в загоне вместе с родительницей. Сено лежало там же, туго замотанное веревками в ровные плотные блоки. Когда хозяева вернулись, козленок был уже мертв. Он полез к сену, запутался шеей в веревках и… повесился. Люди очень расстроились. Но что делать, от несчастных случаев не застрахован никто. Козленок мертв, а просто выкинуть его жалко. Тогда у опечаленной заплаканной хозяйки созрел план — она вспомнила, что у моей матери множество собак. Она взяла тело козленка и понесла нам. А что поделать, животное мертво, сами они его есть не будут, но может мясо хоть собакам сгодится, не пропадать же добру. Мать козленка взяла. Так же — на корм собакам. 

Когда хозяйка козленка ушла, мать осталась одна с повешенным. Он так и остался с теми веревками на шее, в которых удавился. Козла надо было потрошить. Уже ругая себя за то, что вписалась в эту авантюру, мать потащила тело на небольшую полянку перед домом. Это был клок пожухшей, вытоптанной травы с двумя железными столбами, воткнутыми в землю, — летом там вешали гамак для детей. По совместительству это было место, облюбованное всеми нашими котами для принесения жертв человеку — в траве лежали тушки крыс и прочих грызунов, убиенных и принесенных сюда. Часть тушек была слегка обглодана, кое-где валялись только отдельные части. Недолго думая, мать привязала тело козленка к одному из столбов, за ту же самую проклятую веревку, полностью восстановив идентичность с висельником. Работа шла своим ходом. 

Мать сходила на кухню и принесла здоровенный кухонный нож, примерилась с ним к туше, а потом медленно начала распарывать брюхо козла, чтобы вытащить внутренности. В этот момент вся картина сложилась. И в этот же самый момент из дома вышла моя ничего не подозревающая младшая сестра. Несколько мгновений, и мать поняла, как сейчас выглядит со стороны. Она стоит посреди полянки, обложенной дохлыми крысами, перед ней медленно раскачивается рогатый покойник-удавленник со вскрытым брюхом, из которого вываливаются кишки. А у нее самой в руках окровавленный тесак. На все это смотрит несовершеннолетняя дочь. Тогда мать сделала первое, что пришло ей в голову — она воздела окровавленные руки с тесаком к небу и крикнула страшным басом «ритуааал начинааается!!!». 

Зная все это, я был не очень удивлен, когда однажды, в один из моих приездов к матери, младшая сестра подошла ко мне и сказала, что хочет показать мне своего любимого домашнего питомца. Я согласился и она повела меня в свою комнату. В комнате было подозрительно тихо. Я ждал собачку или котенка, хомяка или кого-то еще, кто обычно издает какие-то звуки, но комната сохраняла гробовую тишину. «Где же твой питомец?» спросил я сестру. Тогда она как-то зловеще усмехнулась и полезла под кровать. Из под нее она выкатила банку. Прозрачную стеклянную банку, в таких обычно что-нибудь консервируют или засаливают. В банке в спиртовом растворе плавал недоразвитый котенок, видимо, еще один недоношенный плод еще одного выкидыша. «Это Лёлик, он мой питомец и живет со мной!» -радостно сказала маленькая девочка и улыбнулась. А я, глядя то на Лелика, то на ее улыбку, решил для себя, что однажды обязательно напишу эту книгу. Тогда, возможно, если мне очень повезет, кто-то ее прочтет, и в этом мире станет хотя бы на одну такую улыбку меньше. Или на одного такого вот белого, сморщенного уродца Лелика, заспиртованного в баночке ребенком.

 

История двенадцатая. Ветеринарство. 

Не просто так я исказил в названии этой истории слово «ветеринария». Потому что то, о чем я расскажу, больше походит именно на шарлатанское ветеринарство. Как у любого заводчика животных, у моей матери был ряд знакомых ветеринаров. При необходимости она звонила им, и ей разъясняли, что и как нужно делать, в крайнем случае приезжали к нам домой и помогали. Или прямо говорили, что тут уже не поможет никакое вмешательство. 

Мне было лет 20, я тогда ушел с одной работы и находился в поиске другой, подрабатывая по мелочи, то есть, в принципе, имел достаточно свободный график. Достаточно для того, чтобы мать позвонила мне и попросила помочь ее знакомой в районной ветеринарной клинике. Местный помощник ушел, кажется, на больничный, в общем, женщина-врач осталась одна и остро нуждалась в паре лишних рук. Меня заманили уверениями, что все мое участие будет состоять в самом простом — подержать животное, пока ему делают укол. Это не казалось сложным, и я согласился, все равно имела место уйма времени, а сидеть без дела было скучно. 

В больнице, состоящей дай бог из трех-четырех комнат, включая технические помещения, мне быстро рассказали, что к чему. И я приступил к волонтерской работе. Вначале я действительно только держал животных, это не требовало никакой квалификации, никаких специальных медицинских знаний. Чаще всего зверей привозили на кастрацию. Потом врачиха решила, что может использовать меня более продуктивно, и приобщила к проведению самих операций. Объясняя мне процесс, она надрезала коту мошонку, удаляла яички и с какой-то совершенно дикой и неуместной для ситуации нежностью завязывала лигатуру на семенном канатике бантиком. После предельно краткого курса она пришла к выводу, что я уже могу проводить кастрацию самостоятельно. И я проводил. 

Ушел я из клиники после одной истории. Пожилая женщина привезла к нам свою болонку, не менее пожилую. Собака выглядела потрепанной и древней, так же, как и ее хозяйка. Старушка отдала болонку и уехала, пряча заплаканное лицо, а врач сказала мне: «Она привозит ее не первый раз, мы тут все их знаем. Собака умирает, опухоли появляются снова и снова, ей недолго осталось, но хозяйка отказывается от усыпления, предпочитает все новые операции, одну из которых болонка уже не переживет. Однако, старушка так сильно любит своего питомца, так одинока, так неразрывно связана с собачкой, что не может допустить и мысли о смерти. Привозит к нам, и мы вырезаем свежие опухоли. Не представляя, что скажем хозяйке собаки, когда следующая операция пройдет неудачно. А собака все таки очень немолода, смерть может наступить в любой момент». После этого врач пожала плечами, замолчала и пошла готовить операционную. 

Укол. Наркоз. Операционный стол, освещенный ярким белым светом. На нем тельце болонки, привязанное за все четыре лапы так, чтобы зафиксировать животное в нужном положении. Я сам ее и привязывал. Мы были там вдвоем, если не считать собаки — я и ветеринар. Врач, как и в случае с кастрацией, подробно объясняла мне все этапы операции. Объясняла, как правильно делать разрез. Как крепить зажимы. Как ориентироваться в лабиринте сосудов, жировых тканей и мышц. Под сухой кожей на бледно-розовом мясе болонки наросли опухолевые шишки. Женщина показывала мне, как нужно их удалять. Когда она нечаянно задела одну то ли вену, то ли артерию, и кровь хлынула, моментально залив стол, она, отчаянно матерясь, учила меня, как остановить кровотечение. Как пережать эту течь и стереть лишнюю кровь, промокая ее ватками, зажатыми в тонких щипцах. А потом случился маленький непредвиденный инцидент. Она не рассчитала дозу наркоза, и болонка начала приходить в себя. Лежа с разрезанным брюхом, мясом наружу, зверь открыл глаза, стал извиваться и скулить. И я успел заглянуть в собачьи глаза до того, как животное стало подыхать. Нет, трагедии не будет, в тот раз болонка выжила, сразу после того, как ветеринарша с размаха ударила ее по морде и рявкнула «живи, сука!». На мою приподнятую бровь врачиха устало усмехнулась — «Думаешь у людей иначе?». Нет, не думаю. Думаю о том, что мне не нравится форма скальпеля. Мне не нравятся заплаканные люди, искренне и сильно любящие домашних питомцев, как та одинокая старушка со своей болонкой, которой однажды надо будет сказать: «сожалеем, собака не пережила операции». При этом вспоминая бешеный мокрый взгляд и шевелящийся кусок мяса, привязанный к столу и покрытый опухолевыми наростами. Не нравится. Этим «не нравится» я поставил точку в своем опыте не столько ветеринарии, сколько нелепого ветеринарства, где я был случаен. Поставил и больше никогда не возвращался, однако запомнил ту фразу «Думаешь, у людей иначе?». А после не раз убеждался на личном опыте — нет. Не иначе. И, по большому счету, каждый из нас однажды может стать той самой болонкой, над которой с хирургическими инструментами стоит бледный парень, не понимающий, что он делает в этом месте здесь и сейчас.

 

История тринадцатая. Несостоявшийся поэт. 

Как я уже писал в предисловии к этой книге, существует поверье, что животные учат ребенка любви и заботе. Учат быть ответственнее. Я не был исключением, я тоже учился любить. Это была очень своеобразная школа, которую я запомнил на всю жизнь. И пускай тринадцатая история станет историей о любви. О любви и поэзии. 

В одной из предыдущих историй я уже описывал маленькую комнатку на даче, которую считал своей. Но если в истории с пуделем это было уже временное пристанище, где я останавливался, приезжая к матери, то в сегодняшнем повествовании та комната была моим постоянным жильем, а я сам был значительно младше. 

Мать в очередной раз привезла новую собаку. Не знаю, откуда она их брала, но помню, что она постоянно кого-то привозила и привозила. И в этот раз – боже, что это была за собака! Не курчавый пуделек, а мощная, широкая в кости, блестящая и лоснящаяся черной короткой шерстью зверюга породы кане-корсо. Я влюбился сразу и утащил собаку к себе, даже не став спорить с очередной кличкой, придуманной матерью — Фани. 

Потянулись будни. Мне не нужно было напоминать, как это часто бывает в случае с детьми — «погуляй со своей собакой» или «накорми свою собаку», все это делал я сам и не без удовольствия. Обедали мы с Фанькой вместе, чуть ли не из одной тарелки. Гуляли часто, долго не возвращаясь домой. На одной из таких прогулок я заметил в кустах какое-то движение и полез посмотреть, думал, что это ежик, которых в нашем садоводстве всегда было с избытком. Это был первый и последний раз, когда Фани рыкнула на меня. Рыкнула, преградила путь массивной задницей и сама ломанулась к кустам. А потом принесла мне из них гадюку с перекушенной головой. Фани была и моим защитником, и моим другом. Вместе ели, вместе гуляли и спали так же — вместе, в обнимку на узенькой кроватке, едва помещаясь там вдвоем. Стоит добавить, что защищала она не только меня, мы все были ее семьей. Однажды зимой моя младшая сестра решила покататься на санках с горки, по обледеневшему спуску к замерзшему пруду. Фаня помнила, что внизу пруд, когда сестра с визгом поехала вниз, собака бросилась к ней, схватила за санки и вытащила с казавшегося ей опасным спуска. 

Но эта наивная, трогательная и искренняя собачья опека ничему не учила людей. Если мать приобретала собаку, это всегда значило, что она будет эту собаку размножать. Не избежала этой участи и моя, очень скоро став беременной. Мы все так же жили в одной комнате, ее живот рос, я начал спать осторожнее – боялся неловко толкнуть ее во сне и что-нибудь там покалечить, в этом непонятном мне росте щенков в утробе животного. По вечерам я даже уступал ей кровать, садился на подоконник, брал свои заметки и писал. Да, тогда я уже пробовал себя в писательском ремесле, мой стеллаж, как я называл две книжные полки, поставленные прямо на пол одна на другую, были полны рукописей – сборников рассказов и стихов. 

Когда пришло время родов, мать сделала самое неправильное, что можно было сделать. Мать сделала что-то непоправимое для ребенка, который учился любить. Она начала эксплуатировать это чувство любви, делая его принудительным. Мне никто никогда не говорил «если ты любишь собаку, ты должен ее выгуливать». Мне говорили «если ты любишь свою собаку, рожать она будет у тебя». И Фани рожала, а я узнавал другую сторону любви. Я выращивал в себе новые ассоциации с заботой. Моя маленькая комнатка, где едва помещались кровать, две книжные полки и табуретка, была залита кровью и водами. Весь пол, вся кровать. Я пытался отсесть подальше, но мать, принимавшая роды, говорила — «ты же любишь свою собаку?». Я любил. Когда кровь потекла к моей ноге по клеенке, покрывавшей кровать, я не отодвинулся. Я любил свою собаку.

Щенков родилось восемь. Мать сказала: «Ты же любишь свою собаку, значит, они должны остаться у тебя». В и без того тесной комнате теперь жил я с Фаней и восемь ее щенков, которые росли довольно быстро. Вскоре они радостно носились по полу, я постоянно боялся наступить на них. Но я любил свою собаку. Спустя еще какое-то время мать решила прогнать им глистов. Она сказала: «сделаем это здесь, ты же любишь свою собаку». Когда у них начались страшные поносы, я терпел. Я любил свои собаку. Когда весь пол стал покрыт желтой диареей, в которой плавали огромные глисты, когда я вытирал все это, поднимал тряпку, а глисты все тянулись скользкими длинными телами, не помещаясь в нее, мать повторяла: «Ты же любишь? Любишь?». Я любил. И после всего этого, когда щенки начали умирать один за другим, когда я доставал трупы из луж дерьма, вперемешку с дохлыми глистами, когда я просил «может, перенесем их в другое место? Я буду убирать, только давай перенесем, я же здесь сплю, живу, я же здесь…», мать отвечала: «ты же любишь свою собаку?» 

Я любил свою собаку. Но любовь для меня стала заляпанной кровью и родовыми водами кроватью, лужами рвоты и дерьма со свитыми в кольца глистами, мертвыми телами щенков в этом дерьме. Теперь я так видел любовь. Так видел заботу о любимых. Но не это было самым болезненным. Ни один щенок не выжил. Мать начала искать причину и вскоре нашла ее, Фани была чем-то больна, не помню, чем именно. Болезнь никак не отражалась на взрослом животном, однако сильно сказывалась на возможном потомстве. Фатально сказывалась. Фани не могла иметь детей, любой ее помет умирал бы. Собака оказалась бесполезной для моей матери. И она ее отдала. После всей истории, насквозь прошитой словами «ты же любишь свою собаку», после того, как я шаг за шагом доказывал — «да, люблю!», она ее просто отдала другим. Это стало для меня самым большим предательством. Любовь – это терпение какого-то безнадежно мучительного, длительного ужаса, а после – предательство. А награда за всю такую любовь – болезненные воспоминания. И все. Ни друга, ни любви, ничего. Ничего не остается от любви. Ничего. 

Отмыв теперь уже пустующую комнату, резко ставшую намного свободнее в сравнении с прошедшими днями, я достал свои рукописи. Они лежали на нижней полке. Вся бумага насквозь была пропитана высохшим дерьмом, кое-где оставались куски глистов. Пришлось выкинуть все, что я писал не один год. Все свои пусть и ранние, но труды. Несостоявшийся поэт-неудачник, я стоял в своей комнате и обещал себе, что больше никогда не буду любить.