Корзина Корзина пуста

k

Великое путешествие

- Ложись рядом, я расскажу тебе. В тот день с человеком случилось великое приключение. Утром он выскочил на улицу из своего подъезда. В еще сонное лицо со всей своей бестолковой силой ткнулась теплая морда ветра. Мокрый нос дождинок скользнул по щеке только проснувшегося человека, и он засмеялся. Так нелепо начавшееся путешествие обещало быть интересным и незабываемым. А какая звучала музыка… Капли-пересмешницы задорно отстукивали ритм по нахохлившимся крышам. Машины пыхтели и неуверенно ворчали свой речитатив. То там, то здесь ритмично постукивали двери. Шарканье ботинок и цокот каблуков были на редкость танцевальными. Даже небо едва слышно с удовольствием поскрипывало в такт. Точнее, небу только казалось, что оно попадает в такт, а на самом деле у него совершенно нет слуха, скрипело оно как-то отдельно и само по себе, но даже этот факт радовал.

— Когда же будет приключение?

— Не перебивай. Оно обязательно будет. Во дворе человек увидел дряхлого шамана. Старик сидел на капоте старенькой зеленой машины, раскуривая самокрутку. Пальцы проворно бегали по худому телу сигареты, привычно повторяя заученные временем движения. Эти пальцы гипнотизировали. Да что там пальцы, у шамана были удивительные руки. В них отражалась вся его жизнь. Не в лице, не в глазах, а именно в руках. Мозоли, ожоги, заусенцы, стертая кожа, выступающие костяшки, какая-то словно врожденная сухость, гибкость, но в то же время скрытая сила — руки шамана были открытой книгой, полной историй этого человека.

— Ты рассказываешь про нашего соседа. Он совершенно не шаман, курит LM и постоянно чинит свою сто лет как бездыханную телегу, реанимировать которую было бы чудом.

— Продолжишь сама?

— Молчу.

— То-то же. Человек сел рядом с шаманом, стрельнул у него одну из самокруток, а потом они говорили. Они разговаривали о многом, но это была не та светско-бытовая беседа, которую можно встретить в любом похожем дворе. Нет, такие беседы можно услышать только на далеком острове, к которому случайной волной прибило ночь. К таким беседам прислушиваются хищные космические пантеры, сужая зрачки звезд. Такие беседы случаются, когда в зное привычного сталкиваются два еще не открытых, диких, уникальных мира.

— Кто-то мне либо заливал раньше, когда сказал, что обсуждал с соседом рост цен, либо заливает сейчас.

— Рост цен… С чего-то же надо начинать? А вот продолжать — совсем не обязательно. Уж что-что, а темы для разговоров мы вольны выбирать сами. Стоит только захотеть. И если я правильно помню, кто-то заливал мне, что будет молчать.

— Я вся — сплошное ухо. И ни слова.

— Всему в этом мире свое время и место. Время мистического разговора, мятой самокрутки в глаголящих руках, зеленого капота и задумчивого шамана прошло. А путешествие — продолжилось. Человек пошел дальше, пока не дошел до странного места. Это был причал ожидания. Тот порог, куда приходят очень разные, не похожие друг на друга люди, объединенные здесь и сейчас одним доминирующим чувством. Все они ждут. Как любой другой причал, он находился возле воды. У долгой, рукотворной, каменной реки, по которой с ревом несутся околесованные корабли. Люди ждали, и человек ждал вместе с ними. Он ждал своего корабля, он угадывал, каким тот будет сегодня.

— Не все люди на остановке ждут маршрутку, я тебя подловила. Кто-то мог прятаться от дождя, или что-то еще.

— Разве ждать можно только маршрутку? Кто-то ждет, когда закончится дождь, кто-то ждет, когда пройдет временная усталость, кто-то ждет, когда жизнь изменится к лучшему. Если будешь отвлекаться, пропустишь самое главное. Потому что к причалу уже пришвартовался корабль человека. И был он похож, не поверишь, на автобус. Но только похож, по сути он оставался тем же кораблем, каким был всегда. Человек ступил на борт, сел в потешное сиреневое креслице и посмотрел за окно. Корабль плавно тронулся, и одновременно пришел в движение весь мир. Он закружился, замельтешил, сорвался с места и… полетел. Сколько было в этом мире! Маленькие домишки с большими окнами, похожие на гномов в очках, дома-великаны с прищуренными окнами-форточками. Обезлиствившиеся фигуры деревьев, словно бы вырезанные из картона абстракционистом. А люди, сколько разных поразительных людей там было — только успевай глотать их взглядом, чтобы поймать хотя бы одну деталь этого разношерстного разноголосого торжества! И надо всем стремительным миром все так же не в такт поскрипывало небо, проявляясь одновременно голубым, розовым, желтым оттенком, и просвечивая белым. Словно необъятный праздничный фонарь Бога, освещающий шумный праздник.

— Я начинаю понимать, за что ты любишь автобусы…

— Главное, чтобы автобусы не полюбили меня.

— Это и есть то главное, на которое ты намекал?

— Не хихич. Слушай. Корабль прибыл на пиратский остров. Человек сошел на землю, порылся в кармане и достал карту сокровищ. Впереди уже маячил тайный схрон, созданный целыми поколениями морских разбойников. Человек усмехнулся, в нем загорелся юношеский, почти детский азарт. А может это был первородный дремучий инстинкт охотника и добытчика. Он вошел в схрон и остановился. Много было всего. Слишком много — и слишком всего. Разноцветные кричаще-яркие этикетки растревоженным роем окружали со всех сторон. Человек почти потерялся, но спасительная карта сокровищ все еще оставалась в зажатой руке. Он раскрыл измявшийся листочек, пробежал глазами по ровным крупным буквам, еще раз огляделся вокруг… То, что казалось бесконечным аляповатым хаосом, начало приобретать логику, систему, форму и порядок.

— Так твоя пиратская карта — это список покупок?! Бедный ты магазинный потеряшка…

— Хватит хохотать! Ориентируясь по карте, ограбив пиратов и набрав два заплечных мешка ценностей…

— Пакета было три и содержимого как минимум одного в списке не было даже близко. Фигово ты, дружок, по картам ориентируешься.

— Ничего подобного. Там был пункт «и какую-нибудь вкусняшку», я его понял именно так. Дослушивать будешь?

— Конечно!

— А потом человек вернулся. В тихой, сонной, молчаливой, но невыразимо прекрасной бухте его уже ждала божественная аборигенка, ради которой он тащил свои мешки, казавшиеся легкими в ожидании ее горячих смуглых рук, ее первобытных страстных танцев. Не смейся. А живот, пахнущий чем-то головокружительно сладким, тропическим… Хватит смеяться. А какие ноги красивые, опять же… Не бей меня подушкой. А какая она сексуальная, когда сражается подушкой… Все, сдаюсь. Человека ждала женщина. Очень нужная, очень важная, очень трогательная и невыразимо любимая. Она ложилась рядом и клала голову ему на грудь. Она не говорила долгих речей о любви, ей просто нравилось слушать, как бьется его сердце. Поэтому его сердце билось для нее.

— Я так люблю твои сказки…

— А вот теперь я скажу тебе самое главное. Это не сказка. Сказка — это серая моросящая беспросветная безысходность за окном. Сказка — это подвыпивший сосед во дворе. Сказка — это унылые уставшие лица людей на остановке и душные дребезжащие автобусы. Сказка — это невзрачный город самоубийц, это быт от работы с презираемым начальником до неуютного дома. Сказка — это вечные склоки, грязь и отвращение ко всему. Сказка — это сотни разбитых корыт и рыдающих над ними старух. Сказка — это нищенство, сиротство и бесприютность мира. Сказка — это безвыходные одиночество и алкоголизм. Сказка — это вся наша скучная антиутопия с молниеносным к ней привыканием. Все это — сказка. Сказка, в которую поверили слишком многие, смирились и сжились с ней, начав считать привычной, единственно возможной реальностью. Но если перестаешь в нее верить открывается правда.

— И в чем же правда?

— А правда в том, что жизнь и есть — то самое великое, невообразимое, восхитительное приключение.

Аль Квотион