Корзина Корзина пуста

k

Писатель

Мы познакомились на одном курорте. Я отдыхал там со своей семьей, а он приехал работать. Он сидел на пляже и что-то записывал в блокнот, который неизменно носил с собой, а я подошел попросить у него прикурить. Выслушав мои просьбы на ломанном английском, он усмехнулся и протянул зажигалку, заодно объяснив, что мы соотечественники, а вот мои объяснения он в любом случае не понял бы, даже будучи настоящим англичанином.

По какой-то инстинктивной необходимости держаться своих на чуждой вражеской территории, мы стали чаще проводить время вместе. За бокалом вина и неторопливой беседой я отдыхал от жены и детей, да и он особо не возражал моему обществу. Именно тогда он сказал, что он писатель. Я находил в нем кладезь удивительных историй, которые он умело рассказывал, ловко сдабривая глубиной выводимых идей и изящной иронией. Когда мой отпуск закончился, мы простились уже друзьями, обменявшись телефонами и договорившись обязательно встретится еще раз.

Я вернулся к привычной жизни, работе, с головой ушел в семью. Но все же иногда мне вспоминались те вечера, даже постфактум заставляя задумываться о чем-то, казавшимися куда важнее всего, что окружало меня в то время. Но такие мысли навещали меня все реже, бытовая размеренная каждодневность затягивала глубже и в итоге я почти забыл о своем знакомстве с писателем. Пока однажды он не позвонил и не сказал, что скоро будет проездом в моей городе и в силе ли наш уговор встретиться.

Во мне словно что-то ожило, встрепенулось от долгого сна, и все размышления с привкусом теплых южных вечеров и холодного вина обрушились с новой силой. Я согласился незамедлительно, пытаясь сдержать в себе какую-то совсем детскую щенячью радость, но, видимо, мне это удалось плохо, потому что голос в телефонной трубке потеплел и назначил время и место.

Мы встретились. Потом еще раз, и еще, еще, еще. Каждая такая встреча приносила что-то новое, мне казалось, что я становлюсь больше, охватывая собой почти весь мир. Я начал смотреть на других людей снисходительно, отмечая, что движет ими в той или иной ситуации. Добро, зло, все ценности, которыми я жил раньше, пошатнулись под взглядом внимательных серых глаз моего писателя.

Сначала я утратил интерес к своей работе. Коллеги начали казаться мне сущими дураками, а смысл и конечная цель этого ежедневного труда становились все более аморфными и размытыми. Потом я поймал себя на том, что все меньше времени уделяю семье. Я старался проводить все свободные часы с моим другом, но ради этого надо было чем-то жертвовать, и, не особо задумываясь, я пожертвовал ими, нисколько не жалея о сделанном выборе.

Тем временем наша дружба с писателем становилась все прочнее, рядом с ним я начинал видеть мир совсем другим, он открывался мне с поразительных сторон, о которых раньше я даже не задумывался, люди становились все проще, но мир, как ни странно, все сложнее, удивительнее и прекраснее. Наши встречи слегка изменились, если раньше я был молчалив, то сейчас я все больше говорил, открыв в своем друге ненавязчивого и удивительно гармоничного слушателя. Я рассказал ему обо всем, начиная с раннего и детства и заканчивая встречей с ним, так кардинально изменившей мою судьбу.

Я не заметил, как стал почти одержим этим человеком, который в моих глазах был чем-то средним между гением и стихийным явлением, вроде цунами или медленного движения пустынь. Отношения с женой дали брешь и очень быстро привели к тому, что мы расстались. И я предложил писателю жить вместе, уже внутренне содрогаясь и готовясь к тому, что сейчас он разозлится и прогонит меня. Но он пожал плечами, улыбнулся и назвал свой адрес, по которому я и приехал со своими вещами, коих, честно говоря, было не так уж много.

То, что было дальше, возможно стало самой счастливой порой моей жизни. Мы много путешествовали, разговаривали, даже спорили, но споры эти приносили не раздражение, а необъяснимое удовольствие открытия. Наша дружба уже перешла все возможные рамки приличия, но мне было глубоко на это плевать, да и он особо не переживал по этому поводу, принимая происходящее как данность. Я был счастлив, счастлив, так счастлив, как бывает ребенок, не знающий ни боли, ни болезней, ни потерь, свято и слепо верящий миру, нараспашку открывая душу каждому дню, каждому взгляду и слову. Я был счастлив и не задумывался о будущем, штурмуя все новые и новые вопросы, теории, смыслы и знания. Я полностью растворился в этих серых умных глазах моего гения, моего друга, моего божества. И за всем этим бесконечным праздником бытия я не заметил в какой именно момент все изменилось.

В наших отношениях появилось что-то новое, похожее на холодность, равнодушие, отчуждение. Я уже достаточно разбирался в людях, чтобы быстро понять, что писатель начал терять ко мне интерес. Он не говорил это прямым текстом, но и скрывать ничего не стал. Я был в ужасе, я из кожи вон лез, чтобы вернуть то, что было раньше, я старался найти в себе что-то новое, что вызовет в нем прежнюю симпатию, я настаивал на серьезном разговоре, чтобы хотя бы логикой заставить его пересмотреть и, может быть, даже помочь мне в налаживании стремительно разваливающегося счастья. Не спорю, я был эгоистичен, я думал только о себе, не задумываясь, насколько в целом я нужен ему, этому мудрому гению с тихой улыбкой ангела и цепкими глазами снайпера.

Он уехал когда я спал. Не сказав ни слова, собрал свои вещи и уехал, вместо письма с объяснениями оставив на столике возле кровати копию своей книги. Сначала я метался то в панике, то в бешенстве, пытаясь найти хоть какие-то нити, дозвониться до него, догнать, вернуть, заставить выслушать и услышать мои слова о том, как он жесток, ведь я не могу, не хочу без него. Вся моя беготня не дала никаких результатов и, давясь слезами и отчаяньем, я сел в кресло и открыл его книгу.

Когда я дочитал ее, я долго сидел молча и смотрел в одну точку, словно бы все чувства, все мысли сбежали гадкими крысами с тонущего корабля. Пара глав. Я никогда не был для него человеком, я был жалкой парой глав его чертовой книги, и когда он дописал их, именно в этот момент я перестал для него существовать. Всего лишь за честь стать исписанными страницами я отказался от всего, что имел, я бросил детей, жену, работу, друзей, даже свою гордость я оставил ради этих строчек. Чувства вернулись, на меня навалились, безжалостно душа, гнев, ярость, лютая ненависть, и вместе с тем глубокая скорбь, жалость, боль, отчаянье, смешанные с какой-то неестественной, почти лишней тут любовью и нежностью. Я плакал, кричал, бился в истерике и бессильно замирал, глядя в разверзшуюся во мне бездну. То, что испытал я тогда, я не испытывал больше никогда. Потом я молча собрал вещи и уехал, оставив в комнате лишь разбросанные листы недописанной книги.

Сейчас я живу с женой, я вернулся в семью, устроился на новую работу. Все то, что произошло со мной, я вспоминаю уже равнодушно, рассматривая скорее как опыт жизни, многому меня научивший. Кстати, сейчас мы на курорте, и моя жена играет в песке с детьми. Под аккомпанемент волн и детского смеха, в лучах заходящего солнца это зрелище кажется умиротворенно волшебным, наверное, таким и должно быть человеческое счастье. Вон, машут мне, зовут к себе. Наверное, из них получится неплохая история, где там мой блокнот…

 

Аль Квотион