ТВОРЧЕСКИЙ САЙТ

Аль Квотион

Обновляемая рубрика.
Последнее обновление 20 ноября 2020
Цикл «К Августине»
Августина. Статуи
Так любили античные статуи, поднося венки,
Так по синеньким тонким венкам стихи текли
И ложились у ног непонятно живого мрамора,
И зачем-то теплым и красным на белое капали.
Так любили миры, еще не заметные в телескоп,
Так в горячем окопе целовали простреленный лоб,
Так тянулись духом к неизбежно недостижимому,
И вся жизнь тогда проходила как будто мимо,
Оставляя в пыли этих мальчиков, безумцев, мечтателей,
По их бледным губам черной тенью тоску печатая.
Так любили гениев, отделенных от нас веками,
И стреляли в себя, чтобы в смерти найти их руками.
Так рожденный младенец — и землей пока не сочтенный,
Вдруг хватает небо еще крошечными ручонками.
Так идут к победе, недоступной людскому роду,
Так, влюбившись в русалку, вяжут камень и смотрят в воду.
Так возносят молитвы, не надеясь, что их услышат,
Так с огромным сердцем, улыбаясь, идут к краю крыши.
Так поэты пишут — никому, но всегда отчаянно,
Каждым новым словом существо свое истощая.
Так с последней гордостью, зубы сжав, идут на расстрел,
Так приходят домой, твердо зная, что дом сгорел.
Так любили статуи…
Отдавая им тело и душу,
Потому что любовь — это самая злая нужда.
Потому что тебе, Августина, никто не нужен,
Потому что ты мне как всегда нестерпимо нужна.
Августина: море
Я оставил все. Просто собрал чемоданы и поехал на голос скрипки,
На голос музыки, безумно звучащий в каждой твоей улыбке.
И там, на конце дороги стояла ты, моя Августина:
Дыхание не могло вырваться из груди, а сердце норовило схлынуть.
Потому что сердце — это по своему море, моя дорогая,
и ты входила в его знобящие волны — бесконечная и нагая.
А я просто стоял, смотрел и учился дышать заново,
Но каждый мой нерв был в струны уже натянут.
В струны мудрой скрипки, на которой играла ты свои вселенные.
Потому что мужчина, который любит, — отчасти пленник,
Никогда не готовый к побегу, потому что побеги зелены
Как твои глаза, прямо в душу мою нацеленные.
Никогда не готовый к побегу.
Потому что на бегу нельзя собрать горсть рябины.
И рассыпать у ног твоих, чтобы тропы под ними стали рубиновыми.
Потому что ты так целуешь — будто неуклюжее небо летит в обрыв,
Оставляя на языке привкус дикой розы и дубовой коры.
Потому что сердце, являющееся по природе морем,
Уже знает тебя — каждым пляжем и каждым штормом,
Всем огромным горем, в берегах своих вечно запертым,
Всей огромной нежностью — с окаянным моим характером.
Кенотаф
Когда я уйду от тебя, Августина,
Я оставлю после себя кенотаф
С бумажными рукописями, залитыми керосином,
С бесценными спичками, которые так горят
Как горела кожа — под руками, обнаженными до локтей,
Как горело ложе, когда ты танцевала в нем танго змей.
Когда я уйду, Августина -
Как уходят из города, чтобы найти тепло,
Занавесь все цветущие капища наши пустыней,
Занавесь свои карие сном — и не нужно слов.
И пускай кенотаф самым черным из обелисков
Возвышается над ушедшим — возложи цветы
На холодный камень,
На мраморные плечи античности,
На царапины в камне, у которых твои черты.
Возложи цветы — эти тоненькие нарциссы,
По стеблю — на каждый твой смертельный укус.
Когда я уйду, Августина, из всех дефисов
Этой образной лирики ты заново сложишь мой пульс.
И тогда просто слушай — как иные слушают утром
Ножевое молчание трав, ушедших в туман.
Когда я уйду, ты останешься литературой -
От нутра растерянной девочки до кнута.
Возложи цветы — живые, злые, осиные
До росинки впитавшие твой безграничный нрав.
Когда я уйду от тебя, моя Августина,
Я оставлю тебе на память свой кенотаф.
Августина. Целовать
Я могу целовать тебя поэзией -
Всей ее сложностью, объятой яркими красками,
Одиноким космосом, о родстве с создателем грезящим,
Я могу целовать тебя словом — нежно и властно.
Я могу целовать тебя пальцами или тихим чтением,
Когда сумрак за окнами особенно стыл и тяжек.
Я могу целовать тебя каждым своим утверждением,
Что судьба человека — это небесная пряжа,
И мы сотканы вместе. Августина, разве этого мало?
Разве не изучены моим сердцем твои просторы?
Ты стоишь возле ночи, и кажешься слегка усталой,
Ты прощаешься с августом, и выглядишь слегка несобранной -
Как листва растрепанная предосеннего тихого дерева,
Как уже обреченная, но еще молодая женщина.
Я могу целовать тебя выжидательно и потеряно,
Когда солнце гаснет — и тебя вместе с ним все меньше.
Разве этого мало? Обернись на мой зов, любимая!
Рассмотри в этих письмах не поэта, но мальчишку с астрами -
Как он шел к тебе, все миры огибая мимо,
Как я шел к тебе, собирая цветы и крайности.
Хочешь, солнце твое у грядущей зимы я выменяю,
Хочешь, все отдам — за тебя, мою огнецветную?
Но ты отзываешься,
называешь меня по имени,
и это имя звучит как твой поцелуй ответный.
Августина. Этим летом
Этим летом каждый с ума сошел:
Я вытащил в сад кровать и лежу под дождем,
В моем теле гремит музыка грозовая,
Я смотрю, как молния падает в грудь и зеваю.
Занимаюсь любовью с бурей, кровать измята,
Воздух пахнет надсадным криком и дикой мятой.
Ветер бьет меня, я пью ветер — и мы с ним квиты.
Я поставил кровать в саду. Здесь прекрасные виды.
Этим летом каждый сошёл с ума:
Ты сидишь на крыше, из тебя вырастает мак,
Поднимает к тучам красное своё сердце,
И оно в жерновах грозы неизбежно мелется.
Упадёт мне в постель — тяжелым душным желанием.
Там мы станем вместе.
Августина, я тебя обожаю:
Ты мне пишешь письма, и они опадают с крыши
Комариными крыльями, смелыми белыми вспышками.
Упади ко мне, девочка — это лето диктует ярость,
Оно грозно ликует в смехе — огнем и паром,
И в своем апогее летит ко мне алой пыльцой,
Наблюдая за мной с любовью твоим лицом.
Августина. В осени
Я целую тебя в сентябре и пишу, что у сентября теплые губы,
Потом мы ссоримся, и я отмечаю, что осень губит,
Так стираются грани между дыханием и ростом травы,
Так сама природа приобретает твои черты.
И теперь смотри: прикосновение стебля отдаётся дрожью,
Солнце ясное, значит я ещё жив, значит мне все можно,
Если сняв горизонт, как иные своё платье снимут,
Это дивное небо со стоном выгибает спину.
Я люблю тебя в осени. Я прислушиваюсь кожей к ветру,
Я ласкаю его порывы по миллиметру,
И в моих руках, Августина, ты воплощаешься
Следом Бога в листве или древним забытым капищем,
Воплощаешься древом, озером, ранним сумраком,
Воплощаешься птицами — пением их без умолку.
И в тебе, Августина, оживают гобелены древнего
Первобытного мира, пахнущего сиренью.
Значит есть в поэзии нечто, что соединяет
Человека с огромным миром, не имеющим края,
Значит есть в поэзии женщина, ставшая ветром,
Значит есть в поэзии ты, навсегда бессмертная.
Тогда слушай, девочка — это осень мне дышит в сердце,
Это чувство любви в каждом растущем деревце.
И летят облака, отражаясь в любом стекле -
Это я, моя Августина, пишу о тебе.
Августина. Лица
Сколько у тебя лиц, Августина?
Первое — солнечный зайчик на подушке в детской,
Накрытые розовым облаком цветущие ветки
И духи огня, танцующие в камине.
Второе я, кажется, помню — но оно туманно,
Оно над рекой теплой дымкой целует воду,
Но если видеть его как чью-то заботу,
То я вспоминаю теплые руки мамы.
Третье — беззвездные ночи, мглистые дни.
Августина, в твоем третьем лице мы навек одни,
Одиноки — как луна, летящая над черной степью,
Когда пепельность трав, потерявших Бога, пустеет.
Сколько лиц у тебя, Августина?
Четвертое, пятое:
Беспризорный ребенок топчет реку голыми пятками,
Где-то сходит лавина,
Где-то жмутся друг к другу двое,
И за ними другие — старое и молодое.
Сколько лиц у тебя — я целую исступленно каждое,
Я целую, целую — города твои и пейзажи,
Я целую в тебе каждую розу и каждого ворона,
Я впиваюсь в эти лица глазами — вот оно, вот оно!
И мне кажется, я не выдержу,
Я не выживу:
О таком не писали поэты во всех своих книжках,
О таком молчали родители, в путь провожая.
Я целую твои лица — и в любом из них оживаю.
Августина, вот оно — и опять проносится мимо,
Августина — вороны, Августина — мерный зов прилива,
Августина — звезда, в которой сгорает время,
Августина — строфа в каждой моей поэме.
Сколько лиц, Августина, сколько лиц — и я каждое, каждое
Осторожными пальцами, задыхаясь от крика, глажу.
Задыхаясь, разрываясь от громадности этого сущего,
Пока солнечный зайчик улыбкой бежит по подушке…

Августина. Я здесь
Августина, я здесь.
Простой и нелепый на фоне тебя, изысканно вычурной.
Я пришел к тебе сам — как однажды Енох за смертью своей придет.
Я решил бы, что тело твое — блистательная скульптура античности,
Но умеет ли мрамор так же дрожать,
Разве может на нем проступать этот томный пот?
Я хотел прославить тебя в поэзии — ты оказалась намного большим,
И теперь я пытаюсь постичь хотя бы тонкую тень в уголочке губ.
Я пришел к тебе сам — так киты уходят от солнца в толщу
Океана — но продолжают петь. И плывут, Августина, они плывут.
Так же я — вошел в тебя, словно в воду, и научился плавать,
Научился дышать через раз, попадая взглядом в твое плечо.
Августина, а я бы выжил, если бы сделан был из другого сплава,
Но пока — как с тобой нестерпимо мне, как восторженно горячо!
Вот и наша ночь. И в ее преддверии я начинаю слышать сквозь кожу,
Как стучит твое сердце — это где-то скрипка ликует: «жизнь!»
И на фоне тебя я такой прозрачный, немой и пустопорожний,
Иссякающий мелкой речкой в самом глубоком участке своей души.
Вот и наша ночь, Августина. Как звездно кругом, как странно.
Ты моя античность, ты миф,
ты горишь то пожарами Карфагена, а то свечой.
После этой ночи ты убьешь меня, как это делают все гианы.
Моя девочка, помни: я всегда это знал.
И не жалел ни о чем.

Августина. Личное
Это личное — строки стихов, рожденные вечером,
Или яблочный взгляд, длящийся, кажется, вечно.
Краснокрылый задумчивый ангел, живущий в стене,
Или легкость, с которой можем мы сатанеть.
Это слишком личное, несказанное, интимное -
Так две слипшихся жизни проходят для мира мимо,
Оставаясь — только друг другу, намеком, тайной,
Оставаясь настолько рядом — чтобы в крик надсадный.
Потому что любовь — это все земные просторы,
Потому что любовь — это огненный столп над морем.
Это личное — Августина в руках поэзии,
Как луч яркого света в черном ночном подъезде,
И зеленая ленточка возле красивой шеи
Как зеленые руки деревьев тепло свежеет.
Это личное, Августина — твое дыхание,
Из которого небо шаг свой во мне чеканит.
Это личное — как после внутреннего расстрела,
Мы язычески пляшем — мокрые в мятой постели,
Репетируя этот танец тысячи лет.
Это личное, запах твой — мята и горицвет,
Хвойный мед и боль рождающейся природы.
Августина, девочка, как же всего в тебе много:
Слишком много в тебе радостей и тревог,
Слишком много в тебе — от личного моего.
Августина. Память души
Сейчас я с тобой.
Это примордиальная память души мне приказывает:
Смотри на свою Еву, будь с ней, храни за пазухой
Каждое ее письмо, каждый сердечный сбой.
И качай головой,
как качаются зеленые кроны:
Эта женщина несет в себе такие сакральные таинства,
Что все земли, укрытые зеленью, к ней простираются
И становятся ее глазами, ангелов полными.
И сейчас я с тобой, Августина -
Это нечто глубинное,
Это там во мне, где особенно больно и жарко,
Где духовные битвы мои мрачно реют и каркают,
Где дрожат все струны, а небо горит — рубиновым.
Это нечто давнее,
Бывшее до человечества,
Это эхо первого Слова, звучащее в нас.
И сейчас я с тобой — этим кратким и душным вечером,
Этим странным вечером, похожим на дождь и джаз.
Я с тобой, Августина.
И иначе быть не могло бы:
Наша общность сродни законам небесных тел,
Наша общность сродни таянию в марте сугробов,
Наша общность — есть неизбежность в своей полноте.
Это счастье момента, способное спорить с вечностью,
Это взгляд твой на небо — и небо над головой,
Это в древности данная Богом Адаму женщина.
И поэтому, Августина, я сейчас с тобой.
Августина. Иногда
Иногда люди случаются оглушительно красивыми.
Такими, как ангел, целующий человека в спину,
Опускаясь ветром, светом и божьей милостью
С самой прозрачной, самой пронзительной выси.
Такими, как слово в горячих руках поэта,
Которое плавится, обретая свои рельефы.
Такими цветами — желтыми, фиолетовыми,
Такими молниями — явственными и гневными.
Такими, как церковь возле пшеничного поля,
К которой идет светловолосый мальчик.
Такими, как музыка, которой легко и больно,
Такими, как в воздухе — летящие одуванчики.
Бывает, что люди случаются самыми важными,
И дерево-жизнь врастает в них прочным корнем.
Бывает, что люди случаются хрупким ландышем,
И если их ранить — то будет большое горе.
Иногда люди случаются забытыми тропами,
Ведущими к раю, в котором тебя так ждали.
Бывает, что люди случаются самыми теплыми,
Как щеки, прижатые к стенам исповедален.
Иногда люди случаются — и что тут делать?
Открываешь двери, улыбаешься, ставишь чайник.
А они такие — все искрится в них, вплоть до тела,
А они такие: как кружащие над морем чайки,
Как цветущее дерево у самой кромки прилива,
Как вечер для чтения — и лампочка керосиновая.
Иногда люди случаются оглушительно красивыми,
Оглушительно красивыми…
Как ты, моя Августина.
Августина. Удача
Ты всегда была моей неожиданной удачей,
золотым прииском, найденым вот здесь — под свитером,
и если я слышал, как в тебе что-то плачет,
то первые цветы вдруг трогала изморозь.
Я всегда знал, что мы — одно до созвучия,
несмотря на все нелепые разногласия.
Я всегда чувствовал своими эти измученные
и громкие творения сердца в твоем пространстве.
Но я предназначен для своих книг,
а ты предназначена для своих комнат, Августина -
и для людей, которые придут на миг,
но станут — вечностью, засыпая у тебя в гостиной.
Где я тоже сплю — годы или столетия,
и мне снится женщина в белой фате сирени.
Августина, однажды будет то самое лето,
когда мир двоих становится совершенным.
И твои глаза полные свободы и бури
потеплеют, провожая падение неба посолонь,
Августина, однажды и с нами то лето будет -
что-то стукнет в груди, что-то светлое нечаянно вспомнится.
Потому что я точно знаю — ты моя удача,
а случается той удачей лишь самый ближний.
И, возможно, что только это действительно значимо
в моей быстрой, в моей — тобою увенчанной — жизни.
Августина. Я пришел сюда
Я пришел сюда жить, Августина,
но здесь умирают,
осязая секундный вид неба, единый для всех.
Земляничная наша дорога — она земляная,
но войди в мою жизнь — и услышишь не горе, а смех.
И услышишь то море, которое в нас разливаясь,
до таких горизонтов соленые воды несет,
что еще десять вздохов — и дерево старого рая
силуэтом озябшим проступит из горних высот.
Я пришел сюда жить, Августина,
трудиться и верить,
что однажды идущие следом за мной и тобой
в том саду, что мы вместе посадим, сорвут ветку вербы
и почувствуют странный, как будто бы прошлый покой.
Я пришел сюда жить, Августина,
и звать тебя милой,
и считать, что жена, как судьба — лишь одна на мой век.
А в саду уже розовым вихрем — цветение сливы,
и стоит в этом божьем твореньи живой человек.
Это миг, только миг, но от чувств он не ведает края,
так рождается вечность, так дышат младенец и лес.
Я пришел сюда жить, Августина,
но здесь умирают,
опадая твоими цветами под ноги небес…
Будь со мной
Будь со мной,
говори со мной,
пей со мной крепкий кофе в три часа ночи
и, даже если я становлюсь предельно порочным,
спи со мной.
Становись неотъемлемой музой, глотай каждый шорох,
держи цензуру жизни плотно зашторенной,
сцеловывай капельки пота с висков стихов
и, если нужно, умножь каждый выкрик на сто.
Стой от меня слева — в любом безумии,
это «время вместе» похоже на кровь с изюмом,
оно схоже с абсурдом и хаосом красоты
на фоне экстаза
и выгнутой страстью спины.
Так будь со мной, в муках рожая слово,
которое в будущем станет неистолкованным,
которое есть вселенная и имярек,
затем, что есть слово — больше, чем человек.
Так будь со мной -
в книгах, в посаженном дереве,
в жарком вареве лета и в строгой материи,
в метре от горизонта событий — и ближе,
там, где я даже кожу твою буду слышать.
Просто будь со мной, и будь со мной сложно,
когда невыносимо горячее ложе
рук обжигает твое легкое облако-тело,
будь со мной злой, любящей или смелой.
Будь со мной в каждом сне — счастливом и жутком,
будь грозами в сердце и нежными незабудками,
будь со мной маленькой, яростной или сильной.
Будь со мной эту вечность, моя Августина.
Августина. Одни на свете
Августина, и вот мы остались одни на свете,
только ветер последних невзгод продувает горло.
Я смотрю на тебя — и не знаю, что делать с этим
разногласием чувств, самовластием страсти и голода.
Ты своим огромным языческим сердцем пляшешь
на моем пустыре одиночества и свободы -
и однажды вот это солнце, в тебе кричащее,
станет тезисом жизни на духовном моем небосводе.
И пускай порой мне хочется вырвать яркое
из своей груди — лечь во тьму и бездонно падать,
и пускай вся поэзия видится мне ремаркой
к твоим ангелам, девочка,
к твоему блаженному аду.
Но когда ты спишь — опускаю к тебе ладони,
словно ты очаг, а я согреваю руки.
И огонь этот никогда не делает больно,
он едва ощутимо струится по коже пухом.
Но когда ты из кухни мирно мурлычешь музыку,
поправляя с улыбкой небрежно-прекрасные волосы -
я внимаю всем телом,
я становлюсь акустикой
всех классических инструментов этого голоса.
Потому что, моя Августина, ничто не значимо
кроме этих мгновений — маленьких, многоцветных,
кроме чутких исканий твоих любопытных пальчиков…
Потому что всегда мы были — одни на свете.
Августина. Слово
Я вижу тебя словом, Августина:
ты выбита в граните той рукой,
которая весь род людской крестила,
которая есть милость и покой,
и Божий суд.
Ты — каменное слово,
ты слово прорастающей травы -
зашептанного вздоха камышового,
ты слово самолетов и пустынь.
Ты логос тишины в пустой квартире
и термин шумных праздников и смут,
ты речь любви, прошедшая по миру -
еще не раз тебя поэты воспоют.
Уют глагола, трепет томных гласных:
моя великая, ты — в каждом разговоре.
И я бы мог сказать еще про счастье,
но Августина, ты — лексема горя.
Ты эпицентр, и в тебе сойдутся
любые смыслы — злясь и хорошея.
Останусь я — листать страницы пульса
и целовать каллиграфическую шею.
Листать страницу солнечной гостиной,
искать закладку этих ножек на паркете.
Я вижу тебя словом, Августина,
и потому я остаюсь поэтом.
Затем что только слово здесь исконно,
и в слове — Бог,
и в слове — виден дух.
Но Августина, мы с тобой — синонимы:
единство смысла в разной форме букв.
Августина. Молодость
Августина, я уже седею, а ты еще молода - 
эта разница лет ощущается только сейчас 
и в недавнем детстве, 
это словно бежать сквозь снег по еще не остывшим следам 
и преследовать неприрученную юность, 
и поймав ее за руку — действовать. 
Это между реликтовых сосен — восход молодой травы, 
это мы - 
зовущие ночью друг друга только по имени. 
Августина, порой мне кажется, что я уже тысячу лет как отвык 
от твоей прекрасной наивности, и внутри что-то вымерло, 
но потом ты простираешь ко мне свой теплый смешливый взгляд, 
и я рву одуванчики — для тебя, 
для тебя — пускаю их пух по ветру. 
Для тебя, Августина, зацветают весной поля, 
для тебя обращается сердце в свет — по миллиметру. 
И я вижу в тебе себя много лет назад: 
о, я знаю это бессмертие и святую веру в свои ошибки. 
Августина, сегодня ночью, когда ты закроешь глаза, 
в голове снова будет божественно властвовать эта скрипка - 
та, которой звучит во мне твой летящий и разноцветный смех, 
милых спящих черт нестерпимый жар и живое золото, 
эта громкая красота, этот тайный грех, 
и твоя великая молодость.

Августина. Наши разговоры
Я думал, Августина, этой ночью,
что знаю в своей жизни лишь тебя:
такую — миром до святынь отточенную,
такую царственную в бледной выси лба.
И наши разговоры есть подобие
всех книг земных
и всех земных морей,
цепных небес раскрытое пособие
и вой химер…
Да, наши разговоры есть течение
галактик по живым губам твоим -
я знаю их восторг
и их мучение,
я никогда ни с кем — вот так — не говорил.
И я тобой любуюсь, Августина:
как ярко все в тебе
и как темно,
как все горит и тут же странно стынет…
Мне гордо — жить с тобой.
Да, Августина, я читал в тебе о том,
что вечно буду в этом свете греться,
охватывая красоту твою умом
и ощущая — сердцем.
Августина. Во имя
А будет так: ты светской и нарядной
садишься невзначай мне на колени,
и нами населенная веранда
вдруг утопает в запахе сирени.
Затем, что вновь весна. И это чудо
похоже на явление Господне.
Все будет так. Я верую, что будет,
что мы с тобой в сиреневом утонем.
Что вместе в это время — много проще,
что дерево, посаженное нами,
однажды станет самой светлой рощей,
я чувствую душой — однажды станет.
Все будет так. Однажды, Августина,
поднимешь к небу взгляд и не поверишь,
каким оно бывает нежно-синим,
каким безмерным
и каким бессмертным…
Да будет так. Мы заслужили счастье,
мы были не такими уж плохими.
И ты склоняешься ко мне,
едва касаясь,
и вдохновляя на безумие — во имя…
Августина. Край
Моя Августина, твой край и твоя колыбель -
я помню их, девочка, я их люблю, как и прежде:
тот август раскрашен был дивной листвой в акварель,
тот август стоял на ветру в самой светлой одежде.
Моя Августина, забудем былое «вчера»!
Тот август был вздорным мальчишкой, он пел так умело,
и с сердцем моим этот август смешливый играл,
и сердце живое воланчиком в воздух летело,
оно одуванчиком белым летело сквозь свет -
и чудилась в этих лучах только ты, Августина.
Я помню, моя Августина, ольховую ветвь
и танцы берез, и таинственный трепет осины.
Я помню тебя на траве — словно дух этих мест
простер ко мне руки, и в душу пахнуло природой.
Моя Августина, в тебе поднимается лес,
в тебе дышит поле, и дышит лазурь небосвода.
В тебе, Августина, звездятся едва вечера,
в тебе, Августина, палитра соцветий и ягод.
Моя Августина, забудем былое «вчера»…
Ты чувствуешь? Где-то опять начинается август.
Августина. Художница
Августина, ты рисуешь на себе зеленым — сады и дома,
ты рисуешь поверхность холма,
становясь художницей,
задевая плечи, ты рисуешь аромат и март,
и мне хочется прижиматься к иллюстрированной коже.
Потому что я тоже
люблю искусство в тебе,
потому что я растревожен
твоим вкрадчивым гением.
Августина, ты рисуешь синим на запястье Тибет -
я целую храмы, упираясь губами в вены,
умирая от счастья быть частью твоего вдохновения.
Августина, открой мне правду, ты одна из муз
той забытой Эллады, для которой и вечность — мгновение?
Августина, открой мне,
открой во мне дверь ко всему.
И рисуй, моя девочка, созидание в тебе завораживает,
говори, говори, и давай имена всем подряд.
Ты рисуешь на бедрах оранжевым летние пляжи -
я стою у кромки воды, я влюблен в моря,
я влюблен в тебя!
Августина, твоя эстетика -
это нож мне в грудь — и целительный поцелуй.
Августина, если я когда-то и был поэтом,
то по той лишь причине, что ты приказала — будь.
Августина. Не расстанемся
Мы не расстанемся, Августина. Наш союз долговечнее гор,
и знаешь, девочка, если смотреть на сердца в упор -
через них проходит одно и то же копье.
Мы не расстанемся. Августина, ты — всецело мое.
Августина… Я буду проходить пешком города
и в кармашке души нести твое первое «да»,
нести поцелуй на щеке, нестираемый временем,
нести твои выдохи между своими мигренями.
Мы изменимся. Потому что однажды любые дороги расходятся,
но мы не расстанемся — как не меркнет трепет восхода,
каждый раз возвращаясь, каждый раз лиц и улиц касаясь.
Ты во мне, Августина — бескорыстная и босая.
Мы не расстанемся. Мы обвенчаны кем-то свыше,
мы во тьме каждой комнаты — единая яркая вспышка.
Августина, я праздную каждый день, проведенный вместе.
Мы обвенчаны, милая. Никогда не снимай свой крестик.
Мы не расстанемся. Есть движение тел по орбите,
И когда-то я стану для тебя отдаленней Юпитера,
раскидает по землям нас, рок догонит, собьет, стреножит,
но твой вечный образ будет жить у меня под кожей.
Так не бойся разлуки, не бойся пустого дома,
так не бойся ножа — бессердечного, по живому.
Мы не расстанемся. Августина, Августина, вслушайся,
я тебя украду, я тебя уже спрятал — в душу.
Мы не расстанемся. Августина, и спустя все годы
в чужеземной гостинице, прячась от непогоды,
захмелев в одиночестве над стихами или рассказом,
я вдруг вспомню тебя — всю, целиком и сразу.
Августина. Цветок
Моя любовь, духовный мой близнец,
как губы твои хрупки и тюльпанны.
Но кто ты, Августина, если не
цветок, танцующий под флейту пана?
А я твой пан, играющий на флейте.
Мы пережили множество столетий,
мы выросли из мрамора и храмов
беспечным вдохновением упрямым.
Моя любовь, танцуй в росе и солнце,
расти, расти цветением эмоций.
Но нежность к твоим чувствам сумасбродным -
лишь ностальгия по нетронутой природе.
Ты мой цветок,
и ты все это царство -
великого, огромного, прекрасного!
Но Августина, твои храмы — в моем сердце,
позволь им белым светом разлететься.
Танцуй, танцуй под древние мотивы,
прошли столетья, Августина, но мы живы!
Ты слышишь флейту? Это мир лежит у ног.
Ты мой прекраснейший танцующий цветок.
Августина. контраст
Августина, не из этих слов строятся города,
по которым мы ходим, покупая в магазинах открытки и сладкие вафли,
но слова, возможно, были здесь и тогда,
когда не было городов, а создание света являлось сродни каллиграфии.
Так и ты, Августина, — ты жила во мне еще до того, как была рождена,
ты была пустотой на сердце, имеющей рост, твою внешность и имя.
Ты была прорехой, оставленной острым скальпелем божества,
ты была Августиной во мне — словно авторским саундтреком в печальном фильме.
А потом ты пришла воплоти и заполнила эту большую тьму на моей душе,
эту яму — собой. Ты легла в нее так, будто раньше из плоти моей была кем-то вырвана.
Августина, я помню тебя веществом, и целуя в шею -
я предчувствую в нас начало Большого взрыва.
Августина, мы твердь и смерть, и похоже, что космос не больше нас,
но я знаю, я чувствую кожей, и это кажется мне откровенно важным:
Августина, ты есть тот самый предельный и максимальный контраст,
что я падаю в прорубь твоего февраля — и сгораю заживо.
Августина. Зима
Августина… Зима не твое время, летняя девочка, 
и поэтому ты ходишь с таким ледяным лицом, 
и поэтому ты горечью на февральские престолы венчана, 
и поэтому идешь снегами ты босиком. 
Это нам, рожденным во тьме, и в морозы — ласково, 
это нам, рожденным на гибель, и в беду — смешно. 
Августина, твое южное тело, его смуглая пластика 
совершенно на солнце, но под инеем совершено 
той чудовищной поэзией, от которой остается холод. 
Августина, мой декабрь не оставит тебя в живых, 
посмотри, он уже оскален и вздымает холку, 
он по скалам твоей теплой боли вдохновенно кружит. 
Августина, умирай до весны, 
возвращайся с певчими, 
воскресая тем прекрасней, чем безлюднее иней белел, 
возвращайся цветами, 
возвращайся новыми встречами, 
не пытаясь согреть эту смертную зиму во мне.

Августина. Рассвет
Августина,
первые солнечные лучи ложатся тебе на спину,
и мне хочется представлять этот свет своими ладонями.
Знаешь, если смотреть из поэзии — ты моя тоника,
ты мой тоник в баре,
моя тонкая летняя флейта,
потому что даже зимой ты выглядишь летом.
Ты не событие в моей жизни, а скорее некий физический факт,
как материя, время, пространство
или поиск забвения — для лотофага. 
И ты не случайность в моей жизни, а скорее некая неизбежность -
так каждое утро солнце на землю брезжит,
и это можно понять даже сквозь тысячу туч.
На твою спину ложится каждый солнечный луч,
то есть мир здесь заканчивается, и здесь же он начинается.
Августина, я это утро в тебе читаю.
Августина, я — это утро, тобою созданное,
и если видеть тебя как солнце — оно виртуозно,
оно родом из тех былых божеств-демиургов,
простирающих над вселенной прекрасные руки,
из божеств, кто являлся творением и распадом,
и рассвет на них падал,
рассвет им на спину падал.

Августина.Спасибо
Августина, позволь мне одно допущение - 
рассказать, как стихами становятся руки и губы мои, и артерии.
Августина, я болен опять вдохновением,
и твой образ рождается в слове, как в природе — новое дерево. 
Августина, я поле и тление,
я уже двадцать лет измеряю планету босыми пятками,
Августина, я полон вселенной:
приложи ко мне ухо, ты услышишь галактики. 
И я ими пишу,
когда ты невесомым архангелом проплываешь по комнате:
Августина, твой новый маршрут
сквозь меня — и каким-то отчаянным светом рассудок мне комкает. 
Августина, все ты,
это даже не творчество — я украл у тебя отражение. 
Августина, смотри,
твой портрет есть поэзия, крест мой и им же святое крещение. 
Ты проходишь по комнате - 
это больше движения, это строка, сотворенная розовым телом в футболке и джинсах,
ты почти не знакома мне,
но я вижу в плече твоем тихий рассвет, вознесенный до горной вершины. 
Августина, позволь
просто видеть тебя проходящей по комнате, видеть и видеть.
Августина, мне больно
так любить, чтобы каждой звездою до слез.
Августина, спасибо.

Августина, смотри
Августина, смотри вперед,
и прости меня, девочка, мои галстуки слишком узкие,
мои новые джинсы уже по колено в пепле.
Августина, во мне живет
отвратительный скрежет крови (а раньше я думал, что это музыка).
Августина, прости меня, мои галстуки это по сути петли. 
Августина, уже к утру 
с мира падают хлопья души — живые, безрадостные -
я опять стану прежним и смирным.
Августина, да, я курю, 
это мой личный способ поглощения этой реальности 
потому что я твердо считаю все дымом.
Впрочем, это только озноб,
и по точкам в конце предложения можно узнать 
продолжительность жизни автора.
Августина, мой частный гроб - 
это комната маленькой вьюги, за границей которой весна,
это белая комната — в ней пахнет мелом и сахаром.
Августина, я не устал,
не сошел с ума и сегодня я даже немного выспался,
хотя мог обойтись и без.
Августина, эта комната — сталь,
она режет мое сознание на цветные нелепые мысли.
Августина, зачем ты здесь?
Августина. Как я
Если бы ты умела чувствовать как я,
Августина, ты бы узнала многое:
что именно в твоей ладони лежит Земля,
задыхающаяся одновременно от чистейшего кислорода и смога. 
Ты бы узнала, что мы предельно красные изнутри - 
это маки цветут, внесезонные алые маки.
Я собираю в себе букеты и дарю их тебе, смотри,
как от ваз отражается солнце — счастливое и заплаканное. 
Ты бы узнала, что колодец Демокрита расположен в твоих зрачках,
я ищу в нем истину, но она в бесконечном падении.
Ты бы узнала, что все водопады мира падают с твоего плеча,
а я стою у подножия — промокший, восторженный, преклонив колено. 
Ты бы узнала больше: что стихи — это огромные письма в твою пустоту,
я пою, потому что любимая женщина, Августина, это самая громкая музыка,
и если Бог — это некто, стоящий над черной водой на мосту,
то ты эта вода, Августина, и мост, и пространство всего окружившего сумрака. 
Если бы ты умела чувствовать так же — каждой молекулой, каждым атомом,
ты стала бы клевером, псом, водомеркой, северным ветром, дрожащей осиной,
ты стала бы всей материей, стала бы каждым, кто может складывать
эти многие, многие письма для Августины.
Августина. Напиши
Августина, напиши мне.
Об удивительном народе уру, живущем на рукотворных островах,
о кострах, на которые мы смотрим все вместе, но каждый из нас видит свой собственный огонь,
напиши — то есть маленьким словом огромную душу тронь.
Августина, напиши, что весь невообразимый мир за окном просто не может быть адиафорой,
Августина, будь автором,
создавай то, чего никогда не было, но что могло бы быть,
напиши публицистику о звездном свете, ослепляющем людей на их бесконечном пути.
Августина, ты знаешь, я читаю твои письма только под музыку,
но никакая музыка не передает твоего внутреннего звучания.
Августина, пиши мне буквами — русскими, старофранцузскими, 
или той дрожью, которую ты ощущаешь кожей и каждым мускулом,
Августина, главное — продолжай писать. 
Я тебя читаю. 

Августина. Я подумал
Когда я впервые увидел тебя, я подумал:
«это самое красивое, что я встречал в своей жизни».
Но красота требует жертв, и теперь я стою под дулом
яростного солнечного ветра, одетого в синие джинсы.
Августина, в твоей гостиной загостилось бесконечное лето,
твои осины за окном — осины эдемского сада,
если бы я любил в тебе только тело — я не знал бы этого,
я не знал бы, что от чувств твоих в воскресенье веет теплым ладаном. 
И что ты война — от тебя пахнет огнем и победами,
когда ты ломаешь хрупкие кости привычек.
Августина, милая, мы убиваем время беседами,
потому что человек — это сумма духовности, сущности, личности. 
И я видел звезды — они не ярче твоего милосердия,
и я видел бездну — она не глубже твоей тоненькой тени.
Августина, милая, то, что я нахожу в твоем сердце
бесконечно божественно, а значит бесконечно ценно.
Да, возможно, я приписываю тебе много книжного,
но я знаю одно, и здесь ничего не скажешь -
когда я впервые увидел тебя, я подумал:
«это самое красивое, что я встречал в своей жизни». 
И теперь, спустя годы,
я думаю точно так же.

Августина. Ты
Августина, ничего другого уже не нужно,
потому что ты иней на ветках, 
ты первая стужа,
потому что ты самое синее теплое море,
потому что ты порох -
я убит и уже покорен.
Августина, ты красные маки на зеленом острове,
Августина, ты чувство боли 
и чувство голода.
Нет, ты больше - 
ты птичья стая, ты уже в полнеба,
ты победа над собой,
Августина, ты моя победа
и беда. 
Ты чувство стыда 
за мои предательства,
Августина, ты вера: иконы и святые агнцы.
Ты дорога,
и ты же скорость на этой дороге,
Августина, ты чувство счастья и чувство тревоги.
Ты поэзия, девочка, ты слова, ты каждая рифма,
ты крыло самолета 
и древние стены Рима.
Ты свобода, ты достижение, ты та лента,
разрываемая мокрой грудью и жарким ветром,
ты финал, ты первое место, ты приз и кубок,
Августина, ты руки в сливках и алые губы.
И я буду писать об этом
и дышать тем чаще,
чем плотнее ко мне прижимается твой мягкий пальчик.
Августина, ты книги, ты классика и модерн,
Августина, ты дикие джунгли и смех гиен,
ты осиные гнезда, 
ты осень и город листьев,
Августина, ты свет и вызревшая пшеница,
а я сотни лет готов видеть только твой образ:
потому что ты вся планета,
и дальше — космос,
потому что ты век и город, ты гарь и суша,
Августина, а все остальное уже не нужно.

Августина. Пейзаж
Августина, ты садишься напротив, закидывая ногу на ногу,
и глядя на тебя, я исчезаю из большой реальности,
потому что есть берег, как любовником — покрытый бураном,
потому что я смотрю на тебя 
и уже от этого радуюсь. 
Я смотрю, как вздрагивает твоя нога от толчков крови,
и каждая волна отдается во мне тихим звоном. 
Потому что сейчас для меня нет ничего кроме
пейзажа в ноге: волн и берега, грозы, озона,
одинокого дерева на песчаном дождливом пляже.
Я живу в этом мире, одетом в зеленую босоножку.
Августина! 
ты полна земными пейзажами,
ты беременна ими, и это видно даже сквозь кожу. 
Я живу там, в тебе,
в этой огромной живой природе,
в этой ноге, вздрагивающей ритмично и страстно. 
И как твой поэт, я привычно принимаю роды
картин и образов, рождаемых тобой ежечасно.

Августина. Весна
Весна — это акт, это мистическое действо,
это раскрытие глаз неба, Августина.
И деревья под этим ярко-синим пронзительным взглядом,
вдруг осознавая собственную наготу, как Адам и Ева,
стыдясь обнажения, смущенно одевают себя в лиственные наряды. 
И ты открываешь глаза, Августина,
но ты потомок преадамитов, ты остаешься голой и безгрешной,
и в ритуальном танце твоего дыхания больше весны,
чем во всем окружающем мире. 
Авугустина, ты вся — цветущая и ювелирная,
как гравировка на обручальном кольце «навсегда, с любовью»,
как хрусталики капель, разбивающиеся об лобовое.
Ты весна, и в то же время ты лето, ты в каждом сезоне,
один поцелуй твоих губ — есть достижение горизонта,
которого невозможно было достичь, моя дорогая. 
Августина, ты есть весна, я это знаю. 
Так пляши, моя девочка, на газонах с зеленеющей гривой,
пока небо раскрывает глаза — пляши, моя милая,
этот полый мир — не больше, чем твоя туфелька,
твои платья — это солнечный свет и сумерки. 
И я буду танцевать с тобой, пока мир не закончится,
пока звезды не сорвутся с неба безумной конницей,
пока небо открывает глаза над моей головой,
Августина, Августина,
я буду танцевать с тобой.

Августина. Небо
Давай будем проще: над нашей крышей открывается вид на небо. Оно сырое и синее.
И мы никогда не встретимся ни под ним, ни укрывшись от него стеной.
Ты живешь завтрашним днем,
я живу в воображаемом мире - 
мы оба нашли способ сбежать от реальности, Августина,
для нас обоих жизнь оказалось слишком «не той».
И не спасают ласки, 
не спасает интимное содержание каждой ночи,
не спасают друзья, которых с течением времени становится меньше,
не спасаем друг друга мы — в твоем вдохновенном будущем все кажется более цветным и прочным,
в моей фантазии — ты уже несколько лет другая женщина. 
Но ты возвращаешься домой,
и мне кажется, что я ждал твоего возвращения,
какого-то единственного твоего возвращения, способного изменить сложившийся быт.
Поэтому когда я смотрю на тебя — небо плавится и льется в любые щели,
небо заполняет собой пространство, 
нас в пространстве,
заполняет местоимения «я» и «ты».
Так давай будем проще, давай столкнемся в этом синем двумя ковчегами,
потерпим крушение,
и обняв друг друга позвоночником сломанных досок пойдем ко дну.
Вот тогда я скажу, и слова вдруг станут громкими, нежными, триумфальными и плачевными:
«А я ждал тебя, Августина. 
Ждал тебя одну».

Августина. Фильм
- Будешь сегодня поздно? Может, я пока посмотрю тот фильм?
— Без меня — нет. 
Августина, разве ты еще не понимаешь? Без тебя ничего нет.
Исчезает музыка — бессвязные звуки продолжают нагромождать эфир,
исчезают книги — бессвязные буквы движутся по страницам без общих примет,
исчезает солнце, остается горячий безжизненный шар,
родом из тех невыносимых звезд, которые пугают человеческий разум,
остается полное отсутствие веры в том месте, где раньше была душа,
и мир становится карикатурой на мир — во всем своем прежнем многообразии, разом. 
Но потом появляешься ты — это сродни цветению ночью селеницереуса,
это та необходимая доза любви, которая возвращает миру его структуру.
Августина, без тебя ничего нет. И это не стихи, это я исповедуюсь,
старательно избегая любой внутренней лжи и привычной мужчинам цензуры. 
Без тебя ничего нет. 
Точнее, есть, но перестает работать мое восприятие,
и это утрата, Августина,
это больше, чем стержень жизни.
Я курю в потолок, пишу, не включаю фильм и надеюсь, что умею тебя порадовать,
даже если подобная форма надежды в наше время считается архаизмом.

Августина. Облака
Августина, я не мечтатель, просто как ни крути,
любая эпоха заканчивается именно в нас,
но когда ты складываешь руки на своей груди,
бесконечные галактики вырываются из открытых глаз. 
Августина, я не мечтатель, я построил склон
зеленого холма. 
Над холмом запел соловей.
Августина, я не мечтатель, просто с давних времен
у меня голова в облаках, 
облака в голове. 
Я не мечтатель. 
Я мечтал разве что о тебе,
об одухотворении целого внешнего мира,
когда ты идешь босиком по своей траве,
в этом облике/облаке — языческом и монастырском.
Я помню тебя древней старухой в конце времен,
ты безумно плачешь и обнимаешь камни,
потому что все вещи — вещие, 
мы в них живем,
с облаками в голове, с белыми облаками.
Я помню тебя деревом, я кричу в твою крону — цвети!
Белые цветы — облака — зацветают едино. 
Я помню тебя Евой, 
и ты яблоки ешь с руки,
а вокруг облака, облака вокруг нас, Августина. 
Любая эпоха заканчивается именно здесь,
где твоя ладонь ко мне, как к стене, прижалась,
заканчиваются выкрики, лозунги, ценности, месть,
начинается небо. 
Облака, облака окружают,
окружают, кружатся,
Августина, облака везде,
в каждой голове под всякой минутной мелочью,
под эпохой, Августина, под эпохой, которой нет,
облака, бросающие тень на любую вечность.

Августина. Антиподы
Ни о чем не тревожься. 
Мир никогда не станет таким, каким хочется его видеть.
Но любая жизнь в антиутопии похожа на последнюю дозу кайфа,
на последнюю дозу секса, книг,
на последний жизненный вызов.
И терять уже нечего,
значит — ни о чем не тревожься.
Ни о чем не тревожься, Августина,
наш закат — всего лишь восход наших антиподов.
Наш закат сейчас, в этой комнате с мягким диваном.
Я уже в окно выбросил всю одежду и набрал горячую ванну. 
Я разрезал грудь и уже достал свое сердце.
Августина, садись, 
кушать подано. 
Ни о чем не тревожься. 
Августина, мне просто нравится видеть эту эротику,
как тебе, дорогая, просто нравится ее чувствовать:
мы лежим друг на друге в воде,
не имея в этом единстве облика,
изучая друг друга заново — лишь губами, поцелуями, устно.
Твое тело русое — устье реки, уходящее к самому горизонту,
ты искусство, моя Августина,
а я уже тысячи лет — служитель искусства. 
Если вовсе закрыть глаза и только пальцами видеть твой контур,
то тогда весь этот несовершенный мир становится чувством. 
Ни о чем не тревожься. 
Мира больше нет. 
Мы лежим в воде и сияем. 
Сердцу стыдно и сладко, мы лежим в воде — кожа к коже. 
Ни о чем не тревожься. 
Сердцу больно и так огромно, моя дорогая.
Мира больше нет. 
Мы лежим в воде. 
Ни о чем не тревожься.

Августина. Аминь
Августина, ты говоришь, что мы будем жить в маленьком кресле возле камина,
что мы будем говорить «аминь» после каждого поцелуя,
словно две белоснежные птицы, из рая изгнанные.
Августина, ты говоришь, и каждое твое слово кажется аллилуей. 
Ты говоришь, что мы будем уютно располагать своим средним возрастом,
вкушая музыку из маленьких чашечек и наблюдая падение солнца,
которое никогда не заканчивается, не смотря на то, что оно так коротко.
Августина, ты говоришь, и твой голос — вино, он не слушается, он пьется. 
Августина, ты говоришь, что наши будущие эскапады останутся яркими, как огромные красные маки,
как вот эта кровь, клокочущая от каждого ласкового прикосновения,
Августина, твой голос — это вселенная, наполненная одновременно лаской и яростью,
энтропией и жизнью, сумасшедшими звездами. Августина, твой голос — вселенная!
Ты говоришь, что наш маленький дом будет увит плющом, что в нем будут игрушки из плюша,
книжные полки, уходящие прямо в небо, что никто никогда там не будет один. 
Августина, ты говоришь, и я тебя бесконечно, бесконечно слушаю. 
Августина, ты так красиво врешь в эти холодные дни.

Где-то в тебе есть нечеловеческая тишина...
Августина, где-то в тебе есть нечеловеческая тишина,
в тебе течет Иордан,
и я, опустив голову, принимаю крещение.
Это чем-то похоже на транс - 
в такие моменты душа моя обнажена,
душа моя всеми корнями пролегает к этой воде,
простирает ветви
и целует свою Августину в шею.
Возможно, ты Бог,
и никогда не была никем другим. 
Твои плечи — ладан, и руки твои ритуальны,
они гладят мне волосы — и от этого по всему телу идут круги,
идут круги — небесного вдохновения и земного желания. 
Иногда твоя речь — это пение детей в сельском церковном хоре,
я не разбираю слов, но начинаю верить, что где-то господствуют ангелы.
Августина, в тебе течет Иордан.
И вся моя жизнь — стихотворное
подношение тебе маленьких буквенных агнцев.
Я не умею молиться, но, Августина, я стою на коленях,
внимая маленькой Библии в темном и строгом платье.
Ты гладишь мне волосы, лишая рассудка и зрения.
Я вхожу в Иордан. 
И его воды меня обнимают.

Августина, если мой кабинет - это клетка...
Августина, если мой кабинет — это клетка,
то все эти рожи на книжных полках — дикие звери,
и рожи в дрянном свете ноутбука — дикие звери,
и даже твои пальцы — хищные дикие звери,
пантеры или шакалы с красными лаковыми зрачками.
Августина, я вхожу в эту клетку и выйти живым не чаю,
но не чувствую страха,
не чувствую даже жалости,
Августина, я античный герой, у меня есть жало - 
своего рода нерв бездумия и бесстрашия 
протянут во мне — от нутра и намного дальше.
За стенами клетки мир для меня кончается,
Августина, я вхожу, и пол подо мною качает.
Я вхожу и стою — вся любовь мне под кожу зашита,
Я вхожу и стою — одинокий и беззащитный,
обреченный на каждого зверя, чья злость велика, 
когда вдруг 
с острой 
и роковой неизбежностью
окажется, что звери не знают моего языка. 
И это смешно, ярко и так презрительно,
что возле каждой из клеток есть свои зрители,
о которых не знаем мы, входящие в клетки.
Августина, даже твои глаза слишком резкие,
слишком редкие в образе мягких и душных перин.
Я стою в клетке. 
Стою в клетке. 
Один.
Я вхожу к зверям, к твоим пальцам, твоим умелым,
я на пальцы твои вешаю свое тело,
Августина, это просто кормление хищников
стихами, улыбками, ласками и мужчинами. 
Я стою в клетке, а хотел бы забыть и сесть,
я хотел бы выжить,
но ты зверь, Августина, per se.
Мой щенок, взятый в постель и уже избалованный,
мой щенок, поднимающий грозную волчью голову. 
Августина, фас. 
Насыщайся, ешь, я привык.
Там снаружи, вне клетки, никто не услышит крик.

Августина, я перенес лед и пламя...
Августина, я перенес лед и пламя,
я пережил всех своих вдов и каждую свою невесту,
Августина, у меня за пазухой ветрянка, ломка и два инфаркта,
Августина, понимаешь, я вымучился, пытаясь найти то место, 
которое никогда не будет обозначено ни на одной карте.
Я ищу то место, 
или скорее я ищу то время, где ты ладонями
обрываешь зеленые листья и еще не знаешь,
что вся жизнь — заблуждение,
Августина, где ты — из многих
точно такая же маленькая, но живая. 
Августина, дело в том, что я весь принадлежу твоему прошлому,
которое не то чтобы было плохим, просто ты выросла. 
И теперь не березовое небо льется в руки из горлышка,
а из зрелых лет — необдуманных упреков выстрелы. 
Ты выросла, ты вырвалась из дачного домика собственной юности,
возможно, немного скучаешь, но назад не вернуться. 
Августина, я за теми дверьми, я жду тебя к чаю,
знаешь, здесь еще лето, комары и пахнет настурцией. 
Августина, я разглядываю карты, разбиваю руки,
вымещая злость на ни в чем не повинных стенах.
Августина, по сути, сейчас моя жизнь — реконструкция
того «вчера», невозможного и совершенного. 
Августина, наверное, я так и останусь частью
воскресного мира твоего ушедшего детства.
Но все-таки знаешь…
Я так по тебе скучаю.
Вспоминай иногда. 
Иногда — заходи погреться.

Августина, мы станем чужими...
Августина, мы станем чужими — на год или десять
бесконечных минут, в каждой из которых — вечность,
как жемчужина в раковине. 
Августина, я хотел бы повеситься,
чтобы стать маятником в часах наших новых минут. 
Эти стены жмут,
этот каменный пиджак стал мне тесен.
Августина,
звезды падают с неба, когда мы не вместе.
Августина, 
ты останешься на руинах своего непостроенного дома,
и блестки падающих звезд не осветят ни твое лицо, 
ни эти руины. 
Авгутина -
это просто имя, одно из тысяч,
но когда мы не вместе, звезды падают с черной выси. 
Августина, ты останешься среди камней,
будешь трогать стены,
говорить им: «милые, вы помните старое время?
я тоскую по нему.
Я каждой секундой беременна.»
Августина, когда мы не вместе, звезды падают в сено,
поджигая все вокруг. 
Августина, звезды падают с рук.
Августина, наше новое время — между «до» и «поздно», 
ты останешься одна среди льдистого белого камня,
потому что стены — это все, что есть между нами,
потому что когда мы не вместе — падают звезды. 

Все мы вышли из воды...
Все мы вышли из воды, но живем, словно спустились со звезд,
однако же звезд не хватаем,
или звезд не хватает 
на каждую рыбу, чей плавник в эту землю вмерз,
чей открытый рот есть метафора как бы утраченного морского рая. 
Так мой рот открыт. 
И губы движутся, охватывая форму слов,
будто слово — не звук и смысл, а невидимая геометрическая фигура,
так бывает с говорящим человеком в немом кино,
так бывает с каждой рыбой, выходящей на землю бурую.
Так мой рот открыт.
Августина, мои губы выводят формы слов о тебе,
но в сердце продолжает жить невозможный ужас 
того, что тебя может не быть,
что ты — мой фантомный орган любви, мой бред,
и уже сколько лет я сижу один — безумно шепчущий и никому не нужный.
Возможно, есть просто женщина, с которой я вовсе не близок и в принципе не знаком,
но в которой вижу тебя — мою маленькую Августину, мой прекрасный плеск первородного океана.
Так мой рот открыт.
Августина, Августина, вода стоит за окном,
Августина, это дождь? 
Или море, накрывшее страны? 
Августина, скажи, что ты есть,
что ты тоже здесь,
Августина, скажи мне, что женщина, в которой ты плаваешь,
выходя из воды, так же щурилась вслед звезде,
приникая плавниками к земле своей девственно лавовой. 
Августина, скажи, что ты слышишь мою форму слов,
что ты есть, что ты тут, что, Господи, я не безумен. 
Видишь, рыбы выходят из воды, 
выходят, выходят 
рыбы идут,
рыбы к звездам идут,
к звездам, к звездам,
идут рыбы — землею бурой…

Твое дыхание, Августина, накатывает волнами...
Твое дыхание, Августина, накатывает волнами отлива,
по ночам ты уходишь в море,
ты моллюск, в одеяле свернутый,
и олива 
на неведомом морском берегу.
Я бегу
по песку, 
по камням, 
по растениям твоих пальцев.
Августина, это самый грандиозный дар — касаться
тебя спящей
и слушать дыхание, как слушают море в раковине.
Августина, ты история огромных вод, 
в которых я подобен жалкому архипелагу. 
Твое дыхание, Августина, это пастушья флейта Пана,
беззаботная радость над зеленым пастбищем,
музыкальный бог травы, восседающий
на своей самой плодородной поляне. 
Я давно уже не живу, 
я танцую под эту музыку,
где вечернее па завершается поцелуем
и брошенной на пол блузкой. 
Твое дыхание, Августина,
я пытаюсь дать ему собственное название,
даже днем, чтобы слышать его, я тебе названиваю.
Августина,
ты созвучна стене и истине,
и это действительно так - 
твой белый цемент век пропускает свет,
ты снова забыла выключить свет у себя в голове, малышка,
и я не могу уснуть.
Я слушаю, как ты дышишь.

До весны осталось несколько тысяч лет...
Августина, до весны осталось несколько тысяч лет,
я стою с зонтом и плюю безразлично в лужу.
Эти краткие дни кажутся тем белей,
чем упрямей гнездится в вялой башке равнодушие. 
Впрочем, нет, не равнодушие, а какая-то суицидальная серая дрянь,
заставляющая как мантру твердить «ничего, ничего не нужно».
Августина, я стою с этим зонтом, кажется, пару веков подряд,
я плюю в лужу. 
Потому что в ней отражаюсь — обреченно весь,
и такое зрелище не вызывает радости. 
Августина, сегодня вечером ровно в шесть
отыщи мой последний голос по небесной рации,
радиация этих слов — пустота внутри.
Августина, найди мой голос и к чертям сотри. 
Здесь останется тишина — молоко ледниковых звезд,
провисающее тряпьем на скелетах деревьев,
прокисающее мгновенно, когда кто-то пьет,
когда кто-то этим беззвучием полнит чрево. 
Августина, послушай, мир не таков, как есть,
он случайная остановка на обочине млечного,
но трамваи с сотворения жизни не ходят здесь.
Мы сидим на мокрой скамейке. 
Проходит вечность. 
Августина, лучше сотри все мои стихи,
нажимая «delete» или лоб растирая ластиком.
Мы сидим на мокрой скамейке в мире глухих,
ждем трамвая, спешим, отвлекаясь сексом и насморком. 
Никуда не спеши, просто выключи дома свет.
До весны осталось несколько тысяч лет.

Ты пока еще только ветвь...
Ты пока еще только ветвь мирового древа,
ни плодов, ни листьев -
ты голая сексуальная ветвь.
Августина, я думаю, что ты не имеешь смысла,
что ты сама по себе — и смысл, и вопрос, и ответ. 
Ты стоишь в дверях, наушники оплетают шею,
словно ты желаешь повеситься на веревке нот.
Августина, ты становишься для меня крылатым зверем - 
он рычит и поет.
И тогда я думаю, сколько поэзии достанется тебе, Августина,
сколько поэзии одухотворит твою темную жизнь?
Не стихов, а эстетики возведенной на пьедестал секунды,
не стихов, а головокружительного вихря беспощадных, 
безграничных чувств?
Чтобы даже в этом «работа, институт, квартира»
возникала перестрелка страстей у стены ресниц,
чтобы кровь обжигала, свирепствовала и бурлила,
чтобы кровь остывала, 
потому что холодна кровь птиц.
Августина, я размахиваюсь и бью, потому что больно,
Августина, я смеюсь, потому что безумие — мой костюм.
Раздевая меня, ты становишься потом и солью,
ты — смерть и триумф. 
Августина, потому что ненависть и любовь безличны,
я смотрю на твой профиль в дверях, как на свой портрет.
Я искал себя — я нашел тебя, Августина. 
Ты останешься?

Под черной водой весь мир...
Под черной водой весь мир обретает эхо,
как будто бы мир находит себе близнеца.
Августина, слышишь?
Я сегодня хотел бы уехать
из области тени твоего молодого лица. 
Из области крика, 
из области белых чашек
испитых, разбитых, 
и больше того — раздробленных,
потому что не важен вопрос «может, выпьешь чая?»,
когда умираешь — медленно и животно. 
Волны отчаянья — тоже по-своему море,
утопленник в нем постигает пространство вод.
Августина,
сегодня все, что нами построено
обретет свою плоть. 
Августина, все произойдет. 
И тогда — что ты скажешь, глядя в эти белые рыбьи,
что ты скажешь, глотая разом все наши моря?
Августина, я тоже черное море выпью,
потому что жил,
потому что я знал тебя. 
Или, может, не знал, только видел белого призрака
с плотоядной спиной,
с голубыми прожилками рук.
Августина, потом — пиши мне хотя бы изредка
в черноту воды, 
оставаясь на берегу. 
Или просто — помни 
красных чаек, камни за пазухой,
на соленом и горьком зеркале — мелкую рябь,
бесконечный шторм, 
тишиной удивленную паузу,
и людей у моря, 
не сумевших постичь себя.

Мы то, что мы есть
Мы то, что мы есть. 
Мысль и черта суммируются,
повторяют друг друга, раскрывая сложный портрет:
в лице проступают и красота, и уродство -
в зависимости от испытываемых человеком чувств. 
Мы безвольные подбородки, 
напряженные скулы
или хмурые морщины недовольства на тяжелом лбу,
и женщины смотрят на мир с безобразных селфи
безумными глазами, видящими только себя.
Ты тоже безумна, Августина,
но ты не уродлива,
ты скорее пышный и дикий лесной шиповник,
ты в большей степени когти хищного зверя
и пух одуванчика на рубашке у меня на груди. 
Soma-sema, Августина,
оставайся квинтэссенцией духа,
пляши в своем рваном платье на зеленом поле,
раздавай пощечины смущенному гимназисту-небу
и ночами проси меня брать тебя сильно и нежно. 
Оставайся безумной, Августина,
оставайся мгновением,
оставайся движением — беспощадным и сокрушительным,
среди тысяч безобразных селфи проступая молнией,
не имеющей никогда ни лица, ни границ,
ни черты, ни черта!
Августина! 
Я люблю тебя, девочка!
Сознание больше, чем сумма его составляющих,
тебя нет на твоих фотографиях — это нечто чуждое,
я снимаю не тебя, я снимаю интерес к траве,
я снимаю человеческую способность быть одержимостью
вместо пухлых губ или голой пригласительной пошлости,
на твоих фотографиях — осмысление себя пространством,
постижение Бога или тягостный крик страстей. 
Ты безумна, Августина, безумна, безумна, безумна,
это черное пламя пожирает меня, 
черное пламя!
Ты безумна, Августина.
Моя девочка, ты прекрасна!
И я падаю камнем за тобою в любую из бездн.

Я снова пишу письма к Августине...
Я снова пишу письма к Августине.
На нетронутом завтраке, который я приготовил для тебя, уже час ползают мухи.
Чертова шлюха! 
Ты опять не пришла. 
Августина — это музыка Баха и речитатив разномастных МС,
улавливаемая краем уха,
Это листья той осины, на которой повесился Иуда,
и оттуда, 
из этих листьев — говорят боги,
Августина — это крепкие загорелые ноги,
перекрестки с красными светофорами и пустые кофейни,
Августина — это собака на привязи, лай и ошейник.
Узкая шея. 
Августина — это гранатовая рябина,
это рябь на воде, из которой выходят звери,
и их мокрая шерсть обволакивает тектонические плиты,
Августина — это горячие камни и холодный напиток,
славная весна 90ого года — эмбрион, сосущий зеленые соки,
Августина — это все мои письма, написанные с особой жестокостью. 
Ты опять не пришла, 
чертова шлюха, 
возлюбленная моя малышка,
мыши прогрызли полы, унесли дороги,
дорогая, зима начинается в тебе, 
и, по странной логике,
весь существующий снег есть в твоей улыбке. 
В твоей улыбке есть сахар и есть бумага,
что значит tabula rasa белой помады
или tabula rasa огромного остывшего ада,
в ней написана история космоса от большого распада
каждой частицы на вывихи или выдохи,
каждого материка на ландшафт и виды. 
Августина, я брежу, когда ты стоишь за дверями,
не надо ждать 
и делать лишние паузы.
Августина — это пепел в рюмке и теории Гаусса.
Ты подаришь мне галстук, вырезанный на мокрой земле,
Августина, каждая бездна начинается в тебе. 
Впрочем, это неважно, мои письма — мусор за кадром.
Ты стоишь за дверями.
Заходи. 
Остывает завтрак.

Сказать, что полюбил эти места?
Сказать, что полюбил эти места?
Ах, Августина, как важны тебе детали,
как важен этот шумный маскарад
и декорации планетного театра. 
Сказать, что полюбил эти места?
Простецкую небесную заплатку,
и в паре сантиметров от нее
другое небо — небо разнотравья?
Но ты сама — холмы!
Ты опоясана рекой,
твои цветочные сиреневые руки в пчелах,
и дорогие сердцу карие края
имеют свою частную природу,
свой дух — вакхический, живительный и буйный,
как молодость, кобылий круп и мята. 
Августина!
Не ты ли «гений локуса» холмов?
Сказать, что полюбил эти места?
Люблю, люблю, целую каждый палец,
сыпучий мел дорог и слов твоих,
ночное небо и ночные стоны. 
Нас окликают совы,
и ты богиней входишь в храм деревьев,
языческая жрица, лавр и дева. 
Как я еще могу тебе сказать,
что лечь готов в твои святые земли,
которые ты выносила в лоне
и словно мать — оплакала любовью,
и обнимаешь горизонтом счастья,
и спрашиваешь «любишь ли» меня?
Да, девочка. 
Люблю и негодую,
и воевать готов за каждый камень,
за каждый пыльный стебель под ногами,
за мир твой и за дух твой — воевать
и петь. 
Пою тебе, менада Августина,
тебе, твоей коре, твоим лисицам
и цаплям у высокого оврага,
и жженью жизни у открытых врат. 
И говорю, что полюбил эти места. 

Августина! Это марево - ложь.
Августина!
Это марево — ложь. 
Мы трогали руками рожь,
мы трогали руками дождь
и дрожь -
мы трогали друг друга,
Августина! 
ты в тот момент была божественно упруга
и горяча, как магма
или гамма
оранжево-яичного светила.
Все это было с нами,
Августина,
это было!
Теперь все ложь — линолеум на кухне,
ковры, палатки,
праздники в субботу,
Мадрид и кабинет с бумажной рухлядью,
и деревянные потрепанные четки,
все — ложь.
Мы две глубинные жемчужины 
лежим на бутафории, как в блюде:
и лживая зевота после ужина,
и ложный градус Цельсия 
ползет по амплитуде. 
Мы — люди. 
И потому нам свойственны ошибки - 
удел ничтожных
и удел великих,
мы — плоть звезды от первородной вспышки -
наматываем дни свои на вилки
и пожираем с недовольной миной,
мы — мимы,
Августина,
мы проходим мимо. 
А рожь стоит в полях, 
еще не срезана,
пока мы превращаем в антитезу 
свои печальные и слишком злые лица.
А рожь есть небо, свет и листья. 
И мы есть небо, свет и руки,
Августина!
Моя усталая и стылая подруга,
у твоих маленьких и загорелых пальцев
огромная вселенная скитается. 
Твоей вселенной Августина снится,
и это есть единственная истина.

Все дело в скрипке
Все дело в скрипке - 
маленькой тревожной скрипке, звучащей у меня в голове. 
Колкие болезненные ноты вызывают смешение чувств,
вынуждают потерять ясность ума,
профессиональный апломб взрослого мужчины,
и я остаюсь — живым, потрясенным, маленьким человечком. 
Так дождь бьет по листве,
превращая ее в смятение серебра, зелени и лазури.
Все дело в этой дьявольской скрипке.
Она поет. 
Господи, она снова поет!
Я написал молитву о лишении слуха,
молитву о тишине,
молитву о молчании. 
Я читаю ее внутри себя, 
беззвучно, задерживая дыхание,
но небо надо мной содрогается - 
это Бог пляшет под пение безумной скрипки. 
Значит ли это, что вся моя жизнь — это песнь скрипки?
Тогда я буду петь о тебе, моя милая Августина. 
Ты — один мой начатый поцелуй. 
Один, мне не нужно других, 
я все еще никак не могу распробовать благоухающую кожу,
звенящие серьги, разноцветные платья,
не могу распробовать крылья бабочек,
вылетающие из свертка слов, который ты приносишь ко мне. 
Ты мой начатый поцелуй, длящийся уже годы. 
Скрипка поет, моя милая Августина.
Это поет скрипка в моей голове. 
А я соблюдаю ритуал музыки,
ритуал шаманских почти наркотических танцев,
ритуал вальса и макабра,
ритуал церковного хора 
или поющего голоса десятилетнего деревенского мальчишки у реки.
Я песнь в твою честь, моя милая Августина, мой ясноглазый начатый поцелуй. 
Я песнь, звучащая тогда, когда прижимаю твой юный трепет к своему смущенному сердцу,
звучащая тогда, когда я даю тебе имена ангелов, пытаясь этим сделать столь же бессмертной,
я песнь, милая Августина. 
Скрипка, скрипка поет тебя. 
Это все скрипка в моей голове,
она поет… 
Господи, она снова поет!
Made on
Tilda