ТВОРЧЕСКИЙ САЙТ

Аль Квотион

Помимо своего основного творчества под псевдонимом Аль Квотион, Александр пишет еще под двумя именами — Александр Ноитов и Алина Лён. Произведения под каждым из имен характерны абсолютно отличающимися стилями написания, используемым языком, характером, самой техникой написания, затрагиваемыми темами.

В данном разделе сайта Вы можете познакомиться с произведениями, написанными в рамках этих литературных экспериментов.
Алина Лён
Он молчит
Он молчит: «я ехал в пустом трамвае
В дивный край, любимая, в дивный край».
Отвечаю ему что я знаю, знаю,
и ты сам дорогу ту не забывай.
Он молчит: «я однажды себе сжег пальцы,
Я огни пожарищ с руки кормил,
Я смотрел во тьму, и так может статься -
Часть ее оставил в своей груди».
Отвечаю ему поцелуем быстрым,
Отвечаю всей нежностью, всей тоской:
Ты кормил огонь и остались искры,
По их свету я следую за тобой.
Он молчит: «я однажды увидел море,
Оно пело, любимая, пело мне».
Отвечаю ему всем покорным взором:
и сейчас ты верен его волне.
Он молчит: «любимая, мне так больно -
Так тоскуют рассветы по смерти птиц».
Отвечаю ему всей своей любовью,
Всем своим согласием из ресниц.
Он молчит о многом, молчит так громко,
Что не нужно слов нам, не нужно слов.
Он молчит — так море шумит у кромки,
Он молчит — так птицы летят с мостов.
Крик молчания, шепот молчания — слышу,
Слышу пропасть неба над его головой,
Слышу каждое чувство, каким он дышит:
«Я с тобой, любимая, я с тобой».
Зонтик
Все мы сломанные, незашитые,
Зимновыстуженные внутри:
К храмам тянемся — защити нас,
К ближним просимся — сохрани.
Только ранит нас строгость храмов,
Только ближний — легко обманет.
И в тебе не найти мне дверочки,
За которой — лечь солнцем в осень.
Где ты скажешь с улыбкой: «девочка,
Я с тобой. Ничего не бойся.»
А снаружи — дождь из ведра,
Нет мне дома и нет зонта.
Но пытаясь вернуть равновесие,
Я тебя оплетаю песнями:
«Мир мой, новым восстань из луж,
Не разрушь его, не разрушь».
А сама, на ветру замерзшая,
Я стою небывало тонко:
Не живая уже, не мёртвая,
На холодной земле — ребёнком,
Вся промокшая, вся растрепанная,
Жду — а может вернётся мама,
И прижмёт к себе: «недотепа,
Где ты зонтик свой потеряла?»
Первая романтика
Проходит первая романтика,
И опадают из руки
Цветы, однажды нам подаренные:
Их лепестки как мотыльки
Летят в тревожном тёплом воздухе,
Летят как спешные года,
Летят от нас, не зная отдыха,
Не возвращаясь никогда.
Так наступают дни обычного,
Избитого до синяков:
Случайный сон, под душ, яичница,
Любимый, где ты??? Далеко…
Любимый, с кем ты? Не дозваться мне.
Все чаще в спину, не в глаза,
И мир вокруг — как декорация,
Ведущая меня назад.
Туда, где время было ласковым,
Где ты на счастье указал,
Сказав… как много было сказано.
Где первые цветы — в руках.
Мне говорят
Мне говорят: «а если он предаст,
А если не вернётся в тихий омут?»
Но вы не знаете, как обнимает нас
Пустое небо на макушке дома.
Как бьет тот час, когда с его руки
Мне прямо в грудь слетают запятые,
Слова и строфы — это все стихи,
В усталой обреченности святые.
Мне говорят: «выходит жизнь такой.
Они мальчишки — миг, и все забудут,
У них — дела и подвиги, и бой,
А нам — дожить, домыть свою посуду».
Нет, вы не знаете, как страшен этот бой
И как им часто не хватает силы,
Которая восходит над душой,
Когда вдруг скажут: «я с тобой, любимый».
Мальчишки, верно. Брошенные в мир,
В котором нет ни правды, ни опоры.
Как страшно им, как свет их угасим,
Как раны их мучительны и скоры.
И вот я тоже говорю — с тобой:
Ступай, мой мальчик, и судьбу изведай,
Ступай, мой мальчик, в свой неравный бой,
И знай всегда, что я шагаю следом.
Пиши
Подожди писать стихи о том утраченном,
что болит в тебе.
Я чувствую — болит.
Милый мальчик, лето будет одуванчиковым,
лето встанет разонтравьем из земли,
встанешь ты.
Холсты, цветы — все будет вкрадчивым,
все как прежде ранним счастьем опьянит.
Подожди писать стихи, мой милый мальчик,
я же чувствую, я знаю, как болит.
А вдали,
смотри,
уже идет по льдистому
побережью этой боли дивный март.
Подожди же умирать — простая истина
в этих днях.
Я знаю их, и я права.
Скоро, скоро загорится сердце факелом,
скоро, скоро засияет солнцем жизнь.
Тише, милый, тише…
Слышишь поступь ангелов?
Вот теперь — пиши.
Люблю
Люблю — говорит он
И смотрит так, будто хочет ударить.
Я стою за его плечом, молчу,
Прикрываю ладонью душу — она вся драная.
Стыдно с этой душой — на люди,
Стыдно боженьке отнести — в решето изорванную.
А однажды он говорил люблю — как цветут цветы.
И я все ещё это помню.
А потом наступила ночь -
Не зашить ту ночь ни свечой, ни сердечной ниткой.
Говорит люблю, а в глазах огни -
Это молния бьет,
Этой молнией я избита.
А потом наступила жизнь,
Не избыть ту жизнь ни рукой, ни церковной ладанкой:
Говорит люблю — а в глазах тоска,
А в глазах бесконечная боль проступает адово.
Говорит люблю,
И ведь слово такое — тёплое, мягкое, ватное,
И так хочется верить,
Дышать навзрыд,
В эти буковки слепо падать.
И по саду его роковых страстей
Той беззвучной росой ложиться,
Что течёт по ранам разбитых душ,
И когда все уснут — по лицам.
Горькие травы
Я листаю горькие травы,
обжигаю крапивно руки.
Милый мальчик, ты злом отравлен,
Ты отравлен тоской и скукой.
Я листаю горькие песни -
Они тоже тебе лекарство:
Когда станет от боли тесно,
Солнцем стань — и гори, и царствуй.
Я листаю горькие принципы,
Я всю жизнь — мастерю и клею,
Потому что всех маленьких принцев
Настигают однажды змеи.
Но терять мне тебя — немыслимо,
Так теряют лишь волю к свету.
Ты все тот же — нездешний, пристальный,
Ты все тот же — раненый смертно.
Я стелю тебе душу вереском,
Я целю тебя помолитвенно
Всем небесным от Тота до Велеса,
Но ты держишь у горла бритву.
И чернеет над домом облако,
И скорбит о тебе дубрава,
И ладонями в алых всполохах
Я листаю горькие травы.
Сумерки среды
Здесь время года — сумерки среды,
я складываю в сумку зонт и звезды,
я вынесла в себе свои сады,
но прохожу по ним одна — одноголосо,
и никого на мили впереди,
как будто осень поглощает души.
Я вынесла в себе свои дожди,
стою под ними -
и молчу.
И слушаю.
Ведь где-то ты поешь о той любви,
которая не мне — всем жарким пылом,
она не мне — благоуханьем полевым,
она не мне — раскрыто-царственными крыльями.
Не мне — ни грозами, ни гроздьями рябин,
не мне дарована, а все ж — моя по духу,
моя — обидами, моя — в глазах рябит,
моя — всем телом, всем величьем и разрухой.
Я слушаю — так слушают чужих,
вдруг ставших ближе собственной личины,
но как казнят меня твои стихи,
пером по горлу — острым, лебединым.
Я слушаю, я словом тем живу,
и я жива,
я с каждым словом твоим — вечна,
затем что здесь в саду моем, в быту
из всех времен — среда, дожди и вечер.
Руки гончара
Твои руки пахли теплой глиной,
твои руки — руки гончара.
И кувшином, узким телом вскрикнув,
я рождалась в тех руках вчера.
Я творилась, Боже мой, искусством,
созидалась, Господи, венцом.
Твои руки сплошь казались чувством,
твои руки
и твое лицо.
Так творцов узнают по творенью:
если се творенье — человек,
значит был в руках незримый гений,
профиль Бога, небо и разбег,
и разлет — до самой чуткой выси:
я рождалась под твоей рукой
некоей поэзией немыслимой,
некоей вселенской полнотой.
До тебя — все полое, все мнимое,
и печаль, и жизнь не горяча.
Твои руки пахнут теплой глиной,
твои руки, руки гончара.
Демон
Верно, он демон. Он черное небо носит
прямо поверх рубахи, совсем как плащ.
Только, Господи, что же тогда он — босый,
что же хочется в губы шептать: «не плачь»?
Что же глаза у него — словно окна в полночь:
звездно там, Господи,
больно там — каждой звезде.
Верно, он демон. Не просит людей о помощи.
Верно, он ад несет в этой горькой тьме.
Что же тогда в лице его это небесное,
что же он пишет на грязном снегу слова:
«Были бы силы сложить еще пару песен
и не сломаться,
но главное — не сломать.»
Верно, он демон. Кругом говорят так люди,
словно бы разучились уже жалеть.
Что же тогда у него так бледнеют губы?
Значит, не демон — потерянный человек:
с той же духовной жаждой — почти иконной,
с той же бродяжной сутью — почти нуждой,
тонкий и беззащитный, почти ребенок,
полуживой от боли — почти святой.
Верно, он демон. Я хлеба ему отмерю.
Верно, он демон. Судьбина отмерит мук.
Верно, он демон. И верно, он Богу верен.
Верно, он чужд нам.
Но, Господи, почему?
Он говорит
Он говорит «над рекой рассвет, словно ангел в платьице»,
и ведет меня прямо к воде, к ее мирному пению,
и казалось бы — я одна, он глядит в небесное,
где огромное облако машет ему и пенится,
но он говорит «чувствуешь, как легко здесь дышится»
но так, как можно сказать «я люблю тебя, девочка»,
потому что любое признание не в словах подобранных,
а в тембре, в дрожании голоса, в чем-то певческом,
он говорит — как целуют в темечко, как хватают на руки,
как несут невест среди белых ветвей черемухи,
он говорит «ты слышишь, как птицы восходу радуются?»,
и каждое слово остается поцелуем в воздухе,
поцелуем во мне,
поцелуем прозрачного озера
той беспечной души, что к нему из меня так и тянется.
Он говорит мне «солнце встает, и оно — прекрасное»,
но смотрит в глаза, превращая дыхание в танец.
Он говорит «а вода звенит, как звенят молитвы»,
и смущается так, будто это свидание первое,
он говорит «я влюблен в этот мир» — и шаг ко мне делает,
он говорит, говорит… 
и я слушаю, 
и я верю.

Я буду за тебя
Я буду за тебя молиться,
великий мой, бессильный мой
когда по улицам — как лицам
ступаешь ты почти незримо
всей потерявшейся душой,
я буду за тебя молиться.
Я буду за тебя сражаться
с чертями, с Богом, с суетой,
когда ты мальчиком-скитальцем
вдруг ощутишь всей грудью горечь,
смертельный мой, наивный мой,
я буду за тебя сражаться. 
Я буду за тебя — всем криком
и каждой песней неумелой,
когда весь мир вдруг станет книгой
на языках, нам неизвестных,
и ты над ней — безумный, гневный,
я буду за тебя всем криком.
Я стану хлебом и пшеницей,
пускай покажется нелепым,
я буду за тебя родиться
всей силой жизни на земле,
я буду за тебя — всем небом,
я буду за тебя молиться.

Для других
Видишь, первые морозы осень серебрят,
укрывая белой негой сонную траву -
так и мы стоим былинкой прямо на ветру,
но рождаемся, мой мальчик, жить не для себя.
Не себе летают руки над уютом дня,
все грубея, закаляясь в бедах бытовых.
Мы живем — стать жарким сердцем вашей маеты,
и всем телом стать оплотом малому дитя.
Не себе цветы на кухне ставим на столе,
не свои мы укрываем плечи по ночам -
милый мальчик, в этом мире женщина — очаг,
чувство дома дорогого на родной земле.
Не себе над колыбелью песня мягких губ,
не себе мы эти губы дарим целовать.
Не себе, устав смертельно, ляжет голова,
но на нас, мой мальчик, смотрят образа в углу
с той же маленькой лампадкой слова «береги»,
с тем же светом, с той же болью — будто бы в разлив,
с той же материнской лаской, строгостью молитв,
с той любовью — вровень с небом, жизни для других.
Обрати внимание
Обрати на меня внимание -
видишь, руки мои в царапинах,
видишь, пальцы в одно касание 
красной рифмой в бумагу капают. 
И пишу я — не скажешь правильно,
но пишу обнаженной чуткостью. 
Видишь, тело мое — из гравия,
но под кожей цветут незабудки. 
Обрати на меня внимание,
обрати на меня, пожалуйста
это небо свое громадное 
под ресничным тонким орнаментом. 
Видишь, вся я — мольба, прошение,
жажда взгляда или касания,
видишь, я — полоса прибрежная,
волны ластятся и кусаются,
видишь, я — одинокий папоротник,
прорастаю в тиши под листьями, 
видишь, я замираю каплями
дождевыми — на милых лицах. 
Всем я стала — травинкой, горлинкой,
в книге зимних ночей — заглавием.
Только ты так же смотришь в сторону…
Обрати на меня внимание.

Что ты знаешь
Что ты знаешь обо мне, любимый?
Что храню я на груди полей
память детства, божию терпимость -
оттого ступать в траве больней.
Что я утром взвешиваю сердце -
да не станет тяжелей пера,
что в тебя — никак не наглядеться,
без тебя — всю душу надорвать. 
Что во мне до горизонта — слово
о тебе, любимый, о тебе,
и что ты тем словом особорован,
стоя грешным на своей земле. 
Что не вырвать той любви, не вырвать,
что я жизнь готова положить,
лишь бы ты был светом и приливом,
лишь бы жил.
Что ты чуешь за широкой грудью,
что ты знаешь, так в меня смотря?
Знаешь лишь, как терпко я целую,
знаешь лишь, как верно я — твоя.

Тьма
«Прости, прости»
Да кто услышит?
А в сердце тяжело:
зачем его ты отпустила,
зачем же он ушел?
Твое молчание — как окрик:
«Вернись, вернись, мой друг!»
а за окошком тьма и только,
там только тьма вокруг. 
Ты словно бы плывешь по воле
тяжелых черных волн,
как будто ты уже бестела,
как будто ночь есть боль. 
Как будто, будто, боже правый,
как горько на земле!
Ты ждешь из этой тьмы кого-то

и тонешь в этой тьме. 
Мой голос
Ты голос мой. 
Ты мой стиховный голос,
мой чувственный немыслимый лиризм,
мой символизм — живой, бесстыдно голый,
подкожие, предмыслие, эскиз. 
Ты голос мой,
мой крик или мой шепот,
мой самый тайный выдох горловой,
ты голос мой — изорванный, заштопанный,
ты голос мой — всевластный, мировой.
Смотри, в твоих умелых ловких пальцах
грядущее рождение строки,
касаешься — я тут же задыхаюсь,
я задыхаюсь — начинаются стихи. 
Ты голос мой.
Ты был им, есть и будешь. 
Тобой, тобой глаголит мир во мне. 
Ты мой триумф, мои земные будни
и одуванчики в лохматой голове. 
Ты голос мой,
тянусь к тебе всем духом,
всей страстью сердца,
всем величием ума,
я не терплю,
я жаждую хоть звука!
Но ты был нем,
и я была нема.

Неважное
В наш дом бьются первые листья, 
но это не важно,
как много неважного нас окружает порой:
пустые для сердца, мучительные пейзажи,
безбрачие скорых чувств и собачий вой.
Послушай, все это не важно, все это тщетно,
послушай, послушай! 
Ты слышишь — и это дар. 
Мы громко лежим в нашей комнате на паркете,
мы так оглушительны,
мы с тобой — пар и жар,
мы струны гитар,
нас когда-то слепили из облака,
слепили из света,
из веток,
из тех костров,
в которых горели стихи — по странице, сборнику,
и пламя касалось ангелов языком. 
А выросли до неважного, 
вплоть до тяжести,
однако, послушай, послушай, я говорю:
ведь вот мы - 
живые, простые и настоящие,
мужчина и женщина 
в дарованном им раю.

Зимние окна
Когда-то ты открывал зимой все окна,
ты говорил «чувствуешь, как снег неподвижен?
Его тело — белое и слишком для жизни сонное
рождается в небе. А, может быть, даже выше.»
Ты открывал все окна — замерзали руки,
посиневшие пальцы прятались у тебя в карманах.
Ты говорил «У снега тоже есть звуки,
они звучат — медленные и странные».
Ты открывал все окна — замерзали ноги,
но замершие ноги были, по сути, малостью,
если ты говорил «Снег тоже явление Бога,
а Бог есть свет, который никогда не гаснет».
Ты открывал все окна, но было жарко,
потому что люди сами по себе — горение. 
Ты говорил «зима в этом доме лежала,
на белой кровати, в твоем белом прекрасном пении».
Ты открывал все окна. Зима уходила.
И вместе с собой звала тебя — долго, долго.
Ты говорил уже шепотом «милая, милая,
не плачь о снегах, их путь величав и легок».
А потом снег сошел. Сильно и так свободно,
будто небо открылось в великое и огромное.
Больше некому теперь открывать зимние окна,
но как невозможно холодно стало в доме.

Небо
Мой мальчик — не те мы,
все темы — избиты,
и темень в блокноте,
и солнце в зените,
а смотришь в окно, если окна открыты - 
у неба широкая грива,
оно игриво.
Ты спишь наяву,
ты во сне исскитался,
ты болен простудой,
распадом
и вальсом:
стиховные икты, 
любовные акты,
и хочется крикнуть «как ты?»
Устал, 
не устал ли,
а небо — из стали,
летит самолетом 
под тоненькой кожей 
до боли, до дрожи. 
Проснись, мой хороший,
все небо — под кожей,
а значит, мы горы,
и солнце сквозь поры,
и осень на холке,
и хочется крикнуть «сколько?»
Ну сколько тебе танцевать бесновато
любовные икты,
стиховные акты,
гореть и сгорать невозможно, 
тревожно?
А небо — под кожей.
Дурак
Убери ярость в ножны,
расскажи свои страсти чернильнице,
ты такой невозможный - 
даже небо с тобой половинится.
Не устал ли от драк,
от духовной археологии?
А еще ты дурак. 
И уши у тебя холодные. 
Собираешь закат 
в кринку смуглых больших ладоней,
ты мне муж или брат,
ты мне верен или покорен?
Собираешь закат
и глядишь словно вдаль и мимо,
оттого-то казнят
меня дни эти нелюдимые,
нелюбимые — так кричат,
а мне хочется доброго - 
тот хмельной закат
из твоих же ладоней пробовать.
Ты такой невозможный,
что по коже летит вселенная,
расширяясь и множась
до дрожащих моих коленок.
Ты мне черт или свят?
Ты стоишь — удивлен и печален.
Брось, 
люблю я тебя.
Даже с такими ушами. 
Обезвоженная
Мой прекрасный неистовый гений,
не качай сейчас головой,
потому что с тобой я мгновением,
но и вечностью я с тобой.
Это значит, что даже порами
бледной кожи мне больно жить,
когда тьма вырастает сорная
на лице твоем во всю ширь,
что на крик твой, на злой румянец
у меня самой, посмотри,
изо рта душа вырывается,
обезвоживая внутри.
И на голос твой, словно битый,
у самой меня руки дрожат,
да блестят на губах молитвы,
опадая с небес, как шаль. 
Что тебя я мгновением чувствую,
но и вечностью, боже мой!
Мой прекрасный, не нужно грусти,
не качай опять головой
с тем мальчишьим упрямым ребячеством,
не качай головой, mon cheri,
я целую твое отчаянье,
обезвоженная внутри.
Нить
Я не пишу уже тебе стихов,
стихи — гроза, 
их молнии — зарницы,
их не сказать, 
их можно лишь птенцом 
тянуть из тьмы,
пока не станут птицей. 
А дальше — вверх, 
и ввысь,
и в тот зенит,
где рвется все,
где ты, мой мальчик, не был, 
но я тревожно сдерживаю нить,
соединяющую мое тело с небом. 
И я на ней, как будто на струне,
играю музыку свиданий и побывок,
затем, что дрожь, мой мальчик, тем крупней,
чем шире твоя юная улыбка - 
та самая, когда ты так стоишь
и смотришь в тучи,
и по-детски ломок,
когда нисходит воздухом от крыш
в чужом краю 
тепло родного дома.
Любимый мой
Как холодно внутри, любимый,
как холодно, любимый мой,
когда любые взгляды мимо 
и мимо каждое письмо. 
Любимый мой, любимый, слышишь,
как тихо я иду домой,
как блекло небо здесь, нависшее,
но не зовущее с собой. 
Любимый мой, любимый, поздно!
И дело вовсе не в часах,
а просто время жизни — осень,
а просто я слегка седа
и опускаю плечи ниже,
все ниже, ниже, вдоль земли,
любимый мой, любимый, слышишь,
как плечи в улицы легли?
Как становлюсь я каждым домом
и каждым тополем у них.
Любимый мой, любимый, кроме
немого неба нет других.
Любимый мой!
А небо смотрит,
и холодны его лучи.
Я исчезаю. 
Я проспорена. 
Любимый мой!
Но ты молчишь. 

Еще одна
Еще одна звезда упала в левом
уставившемся в тишину зрачке,
еще одна надежда-однодневка
останется несбытая никем. 
Еще одна — стою я в этом мире,
не важная, а лишь еще одна,
и не видна тоска в моей квартире,
и я сама как будто не видна. 
Затем что в окна к нам никто не смотрит,
и в нас самих никто не бросит взгляд - 
в таких вот женщин — темных, словно море,
и горьких, словно череда утрат. 
Никто не смотрит. 
И никто не видит
как от груди до пальцев на руке
летят, летят синицы панихидные,
летят стихи в единственной строке,
и облака летят, 
и небо дорогое
срывается и тоже вдруг летит,
летят романы с павшими героями,
летят зарницы маленьких молитв. 
Летит весь мир и, в звезды превращаясь,
становится конечным и простым. 
Еще одна звезда… 
Ну что же, падай,
родная, падай!
Падай с высоты.

Я вышла бы
Я вышла бы ночью, когда все звезды
не дальше, чем фонари,
а небо холстом художника создано - 
безумного. 
И горит. 
Я вышла бы тихо, другим оставив 
едва различимый след:
забытые песни, 
закрытые ставни,
погашенный в полночь свет.
И я никому не сказала бы слова 
безжалостно и легко,
как будто весь мир еще не именован -
от яслей и до венков. 
Как будто никто мне,
никто не дорог,
как будто из всех листов 
стихи не кричали, не звали хором,
как будто никто, никто. 
Я вышла бы ночью со злой улыбкой - 
господствовать и губить.
И кто-то тогда меня разлюбил бы…
Если бы кто-то любил. 

Прощаю
Прощаю поздние звонки. Разбуженная ночью,
я воздвигаю из стихов венчальное построчие. 
Стою в рубахе у окна, как девочка иконная,
в окладе улиц почерневших — случайная мадонна. 
Прощаю «я не смог зайти». Зайти ко мне непросто -
приходится идти босым по буквам или звездам,
приходится царапать грудь о письменные тернии
и пробиваться тяжело сквозь клятвы и сквозь ветви.
Прощаю сумерки невстреч. В их матовом покое
молитвы пахнут, как снега, и обрастают смолью 
чернильных маковых одежд, страничных белых платьев.
Молитвы пахнут, как снега, а снег — церковным ладаном. 
Прощаю все, почти что все: затмение несбытого,
любовниц с мертвенным лицом, надрывные визиты,
отяжелевший телом взгляд, гордыню обнищавшую,
но равнодушия руки — всей кожей не прощаю.

Нелюбимая
Как зябко, огромно и точечно 
он смотрит в меня со страниц, 
как будто вся я жду на кончиках 
почти что девичьих ресниц. 
Мне светел он даже рассерженным, 
мне больно, когда он бледней, 
но я — нелюбимая женщина, 
взметнувшая шелк его дней. 
Взметнувшая, разволновавшая, 
а жил — ни о чем не жалел, 
грешил понемножку не тяжкими, 
любил потихоньку и пел, 
не знал той тревоги задушенной 
за как бы чужую меня, 
а встретил — и сразу обрушился, 
осекся, клянясь и кляня. 
Мы оба больны и нелечены, 
мой неизлечимо прямой, 
пусть я нелюбимая женщина, 
но любящая, боже мой! 
И словно бы юным крещением, 
и словно бы царствием душ 
прощения, только прощения 
за все у него попрошу. 
Прости мне свой взгляд недоверчивый, 
прости, что курил у окна, 
прости мне неузнанность вечера, 
в котором нет места для нас, 
прости меня глупую, сложную, 
прости непришедший трамвай, 
прости, что покой растревожила, 
прости, что жива.
В крупицах
В крупицах — счастье, боль, в крупиночках такие чувственные мы: 
твой краткий крик — почти трагический, 
мой краткий смех — почти как дым. 
А сердце тикает весеннее, 
а пальцы как твои легки, 
как музыка прикосновения как будто ангельской руки. 
Вот так стихи у нас случаются, вот так сличаются глаза: 
ты вдруг танцуешь, словно пьяница, 
лохматый луг приняв за зал, 
а я ловлю словами длинными, 
как светел плач у этих мест, 
как голова твоя закинута — губами в темечко небес. 
Детальки, мелочи насущного: хватай и каждую — целуй! 
Стихи — «мы выросли здесь душами», 
«как широко в нас декабрю», 
стихи, стихи, вы мало весите, но как огромны на краю, 
и я целую том поэзии, как будто библию свою.

Ты опять ругаешься
Ты опять ругаешься, сидя нагим на кухне,
наблюдая какую-то жизнь в эфемерном мире,
а я вижу сердце сквозь кожу, 
оно доступно,
по-ребячьи вдето и как-то слегка расширено.
Знаешь, пусть они между собой там решают, кто ты -
безответственный лоботряс или нервный гений,
а я знаю — твои нагрудные словно соты,
в них горячий мед поэзии и модерна. 
А я вижу, как ты выдыхаешь неровно в форточку
сигаретное настроение, 
пишешь другу:
нужно встретиться, сжечь подступающий вечер творчески,
пока нас это время слов не загнало в угол.
А в углу жду я, первобытная и разлитая
теплым чаем по блюдечкам глаз твоих обездвиженных,
узнающая в твоем облике композитора 
музыкальной нежности и симфонических книжек. 
Ты ругаешься. 
Вечер падает, как подстреленный,
превращая людей вот в таких постовых писателей -
и в глазах темно, а в душе так наивно-зелено.
Знаешь, брат мой, нас тоже скоро найдут спасатели,
откопают из-под обломков вот этой кухоньки,
из руин бытовья — скуренного, пустого,
и найдут — на память детям, а не для публики,
два молочных тела, похожих в ночи на космос. 

Икар
Я ему говорила: «Икар, это небо — вирус».
Я ему говорила: «Икар, лучше строй свой флот,
а вот перья — певчие, писчие, лучше выброси,
если эти перья летят в твой открытый рот.
Корабли надежнее» 
Я ему говорила: 
«На полотнах моря ты сможешь найти свой дом.
Это небо — спирт, ни звезды из него не выловить,
это небо — книга, но повесть в ней ни о чем».
Я ему приносила парус — белый и свадебный.
Он растеряно улыбался и шел туда,
где до неба скалы на нем оставляли ссадины.
Он на скалах стоял и словно бы не дышал.
Уходя, сказал: «ты знаешь, когда все кончится,
равнодушие станет последним людским грехом».
Он пошел на скалы, 
и скалы стояли полчищем
непрощенных слов и несбывшихся женихов.
Да о чем жалеть? 
Небо дальнее, застекленное,
небо белое, словно не небо здесь, а бельмо.
Я смотрю, как мальчик падает с небосклона.
я загадываю желание
и иду домой.

Чувства
Твои чувства крошечны — муравьи на замшевой коже,
твои мысли огромны — их вершины покрыты снегом,
рассказать, что из этого делает нас похожими? 
Твои чувства — капельки, падают в руки с неба.
На твоей футболке вышиты тексты песен,
я ее ношу, когда в сердце предельно тихо,
это музыка в форме тела, и это весело -
твои песни пахнут причудливо — облепихой.
На твоем рукаве есть пятнышки темно-синие,
от чернил из ручки или, возможно, моря,
от большого моря — больше любой пустыни.
Я целую пятнышки эти, и ты покорен. 
Твои чувства крошечны. Мысли, мысли огромны!
Твои чувства — у моря раковины, жемчужины.
Я шепчу в пространство нашей бесцветной комнаты:
подари мне чувства — крошечные 
и нужные.
На том берегу
На том берегу небо было смертельно высоким,
вода была черной, как черной бывает тушь,
которой ты пишешь стихи. Я стояла сбоку
и слушала странный голос двух наших душ. 
Ты угольной той, соленой писал поэму,
как будто вода долговечнее карандаша,
как будто вода божественна и несомненна.
Я слушала, что говорит мне твоя душа. 
Тот берег безрукий нас обнимал собою,
раскинувшись белым телом назад и вширь.
Ты так поэтично стоял босиком в прибое,
я слушала крики чаек и крик души. 
А чайки словно бы падали, падали выше,
в смертельно высокое небо над головой.
Ты им улыбался. И лишь тогда я услышала
о чем шепчут души и голос у них какой.
В смертельном том небе соленым поэмам длиться,
в смертельное небо нам падать, уйдя из тел.
Но кажется, я уже превратилась в птицу,
когда ты стоял у моря и тихо пел.

Я хотела бы
Я хотела бы написать: 
«мы вчера нагулялись вдосталь»,
но вчера было все подряд:
бизнес-планы, задачи, новости,
мы… нас не было. Просто так
по земле не ходили ноги,
не хватали пальцы пиджак,
область сердца под тканью трогая.
Ни закатов, ни зорь, ни слов - 
это выдумка, с болью сделка.
Со вчерашнего дня темно,
но вчерашнему дню — полвека. 
Я хотела бы написать,
чтобы каждое слово — неправда:
«за спиной вставали леса,
из следов наших пили гепарды
звездномлечную жидкость ласк,
а мы шли по камням и рекам».
Только не было, не было нас,
и отныне быть нами некому.
Там, где сердце
Где-то больно в груди, что-то ноет там в темноте -
Не достать руками
И не бросить в ночь доболеть, догореть, дотлеть,
Расквитаться насмерть.
Что-то плачет там, в темноте, и зовет тебя 
Так протяжно, долго,
Словно брошенное и маленькое дитя
На руках чужого.
Что-то там, в груди, хочет свой обрести покой -
Сантиметр неба
Или путь, как неспешно движущийся домой
Голубой троллейбус. 
Что-то есть в груди — мне самой не коснуться там,
Где под сенью ребер
Плачут ивы мои, и звон летит по церквям,
Где весь мир — особый.
Я хочу темноту стряхнуть, я хочу вздохнуть,
Я хочу согреться,
Я хочу тебя попросить — ты зайди мне в грудь,
И найди, где сердце. 
Мне нравится
Мне нравится с ним гулять по первым проталинам,
шелестеть страницами вслух и спрашивать: «здорово?»,
мне нравится его серый свитер, когда небо алое,
и мне нравятся его теплые губы, когда небо черное.
Мне нравится к нему прикасаться, потому что я думаю -
подушечки пальцев моих сейчас в миллиметре 
от его души. 
Я на кожу осторожно дую, 
и душа из абстрактной становится живой и предметной.
Это с ней я гуляю по весеннему солнцу под руку,
это с ней я сижу на поле и слушаю музыку,
то душа его — и пропащая, и соборная -
заплетает мне прямо в волосы травы русые.
Мне нравится то, что он рядом — обнимает за плечи,
что-то птичье насвистывает и целует — горячо, всевластно,
и я счастлива тем, что стоит он, 
а душа в нем — певчая.
А ему почему-то нравится, когда я счастлива.

Хочется быть
Хочется лицом в фиалочно-
маково-лилейный цвет.
Да не ради мелкой жадности,
не подружек своих ради…
Женщина, цветы вам дарят?
Нет. 
Хочется впиваться пальцами
насмерть,
так — не оторвать
в колыбельку с ясным мальчиком,
в мужнин пиджачок страдальческий,
хочется! 
Да где бы взять?
И не важно, что рабочая,
что пылюсь с утра до ночи я,
горе-страсть тащу на холке,
знать, и сумки дотащу.
Знать, не вымучаюсь временем,
только б не одной,
а с кем-нибудь,
только бы плечом ребяческим
опереться хоть чуть-чуть.
Не отсиживаться в крепости -
довоюю, делать нечего.
Женщина, куда ты, женщина?
Жизнь свою тащу крестом.
Хочется лицом в фиалочный,
маковый, лилейный, радостный,
и не шалости,
не жалости,
не признанья запоздавшего.
Просто хочется быть женщиной.
Женщиной простой.

Другие девочки
Другие девочки пишут стихи в компьютерах, 
а я на полу выгибаюсь, в слова себя складываю,
а я говорю чудовищам «доброе утро»
и хожу пить чай вместе с ними под своей кроватью.
Другие девочки пишут как будто буквами,
а я ни одной не помню — забылось лишнее,
а я щурюсь в сердце юноши близоруко,
и это сердце заменяет мне любые книжки. 
Другие девочки носят красивые сумочки,
а я в сумрак складываю стоны, их никто не слышит.
А я каждую ночь по-сестрински жду, по-дружески,
выношу ей молоко с печеньем на покатую крышу.
Другие девочки, наверное, намного правильней,
но я пляшу на огромной площади в городе шумном,
но я пальцами в божьих ссадинах, пахну ладаном,
и мой юноша смеется так же, как и я, безумно.

Мы читаем
Мы читаем романы вместе, разбивая их по ролям: 
а ты знаешь, тебе идет этот хищный оскал убийцы,
этот каменный взгляд философа,
эта вычурность короля,
но намного больше тот чтец, нацепивший чужие лица. 
Мы читаем романы вместе. Гамлет крутит в руках сигарету,
Маргарита мешает чай, голова ее запрокинута.
Это больше даже не книги, это мы, в страницы одетые,
потому что каждый герой любит каждую героиню.

Писали стихи
Писали стихи. Ты в газетах писал,
я мелом цветным на асфальте,
и было не жаль, что другой адресат
прочтет их, замылит, засалит. 
Нам было не жаль наших собственных рук,
измазанных черным и синим,
когда ты писал: «недосып, недосуг»,
а я: «любы, дочечка, сына».
По точке, по букве — теряли себя,
писали, теряли, писали.
Ты мерил экватор земной по скорбям,
я счастье хватала за палец.
Теряли. Себя растеряли совсем:
ты в ворох бумаги, я в уголь, 
а наши стихи, торопясь устареть,
все так же кричат друг другу.

Мы стоим
Мы стоим за своими мужчинами
и сгибаемся до земли,
до пухового, до овчинного 
слова слабого из груди,
мы ломаемся, больно вдуматься -
по канону любимых рук,
и в ответ жадно ловим «умница».
Это тоже огромный труд,
это тоже такая лестница 
по привычкам, болячкам, до туч,
где мужчина стоит и светится,
как единственный в мире луч. 
Это самоотдача, Господи,
до большой пустоты внутри,
если после — он так же холоден,
но на сердце — все так же зрим.
И мы лепимся то подругами,
а то сестрами по беде,
то уютные и нагрудные,
только чаще — прочнее стен,
да не женщины — словно глина мы,
будем теми, кем назовут.
Мы стоим за своими мужчинами, 
а куда они нас ведут?

Женщина возле
Я хочу взять электрогитару, разорвать юбку,
сделать что-то большое — открытие или окрылие 
в поэтических строках каждой немой буковки,
посмотреть на прошлые дни, удивиться «было ли?».
Я хочу очень громко и ярко идти по улице,
да почти гореть, если будет не слишком сыро,
голубыми кроссовками чутко и остро чувствовать,
как земля совершает круг, для людей солируя.
Соблазнительно одеваться и быть нетронутой,
разузнать всю истину и не сказать об этом,
я хочу, чтобы в волосах моих жили вороны,
я хочу положить за пазуху птичьи клетки.
И дышать так много, что легкие станут парусом,
вместо ветра поймают твой восхищенный возглас.
Я хочу стать новой — мудрой, свободной, взбалмошной,
чтобы больше не быть «маленькой женщиной возле».
Причина радости
Что доставляет человеку радость? Дождь за окном, листья мяты в чашечке тепла, хлебные крошки на ладони и голодные воробьи на кончике каждого пальца — как клавиши неба. Играй музыку души, человек, пиши симфонию жизни. И тут же появляется звучание — смехом, восхищенным вздохом, ахом: «как красиво на свете, как красиво!». А недавно я узнала, что тоже могу приносить человеку радость. Самая обычная я. Вот так просто, непонятно и удивительно искренне — просто сажусь рядом, а человек этот вдруг широко улыбается и становится словно бы светлее изнутри. Этим своим светом он уравнивает меня с дождем, с птицами, с ароматом чая, с широким простором моря или звездного неба, со всей огромной ликующей планетой, взахлеб полной красоты. Я тоже — причина радости. И так хочется сразу сидеть рядом, чтобы улыбка этого человека не прекращалась никогда, длилась и длилась, огибая столетия и эпохи. Потому что его улыбка — это причина моей радости.

Они пишут
Они пишут: мир уже не такой, как прежде.
Они пишут: по масштабам злобы — это заразно.
А я провожу пальцами по облакам. Кажется, нежно. 
А я выхожу на улицу и ветер праздную. 
Они пишут: инфляция века, твои чувства банальны,
расскажи про войну, про террор, в них актуальность. 
А у меня есть платье белое. Белое, бальное,
на подоле его вышиты мамой тюльпаны. 
Все кругом говорят, говорят. Я, конечно, внемлю,
но дышу осторожно, но хочется мне по-божьему.
Можно я напишу: трава укрывает землю,
изумрудная, теплая, в ней мягко ногам. Можно?
Они пишут, смеются: наивная ты и глупая.
И пускай смеются, пускай разотрут ладонями
вековые морщины — новости, газеты, пули,
вековые ночи — черные, черные, голодные. 
Так читай, читай: изумрудная трава поднимается,
изумрудная, милая — разлетается вокруг, несется
и горячим пахнет — то ли временем, то ли маем,
это новое солнце встает, новое солнце…
Старший брат
Как могу не любить его? 
Он мне старший брат,
Он стоит на лестнице — выше, чем я посмею,
Из груди его песни — как стрелы в груди — торчат,
Из груди его песни торчат, а в груди все тлеет.
Он как дух, 
Он меня врачует своей рукой:
Отворяет во мне и раны,
И пределы счастья.
Он мне в губы вдыхает жизнь,
Он вдыхает ком
Концентрата неба
И по нёбу — стиховных гласных.
И как дух — он в районе двух в мой заходит дом,
По карманам — солнце, 
А ночь на дворе, хоть прячься. 
Я еще ребенок, я боюсь, когда все темно,
Он смеется в шею: «не бойся, моя чудачка».
Как могу не любить его, если руки льном 
Накрывают плечи — мое лучшее это платье!
Не могу! 
Мы отлюбим вместе — на ладу одном,
А потом, когда будет время — за все заплатим. 
Горькие яблоки
Скоро яблоки станут горькими, скоро волосы станут белыми,
а я снова иду по лесенке незабытых еще стихов:
У меня на запястьях птицы. У него на запястьях небо. 
Наши руки друг к другу тянутся, поднимаются высоко. 
Мне легко и теперь от этого возвращаться в пустую комнату,
где ворчит и лениво щурится постаревший пушистый кот.
Возвращаться к стихам, как к любимому.
В эту близость, в душевную сомкнутость.
Мы полвека друг к другу тянемся, поднимаемся высоко,
выше, выше… И так становимся мы большими цветами вселенскими,
распускаемся прямо в звездное, прямо в вечное — наравне. 
Скоро яблоки станут горькими, скоро волосы станут белыми.
А я так же шепчу с улыбкой «мой поэт, ты напишешь мне?»

Предшествие
Я танцевала с ним в странично-белой комнате,
еще до самых первых звезд и букв,
он говорил с немыслимой огромностью:
я вижу страсть твою, не вижу рук.
Как на иконе, краски мира блекли медленно
в окладе юбок, пиджаков и медных труб,
он говорил, сминая это медное:
я вижу шепот твой, не вижу губ.
И я терялась бисером рассыпанным
на внесезонный снеголиственный палас,
он говорил, целуя этот бисер:
я вижу грусть твою, не вижу глаз.
Он говорил, так говорил, что время молкло
в предчувственном предмысленном бреду:
я вижу то, что будучи бесплотным,
предшествует творенью моему.
Та же трава
Мы все та же трава, тот же лист:
стебелечки, былинки и были.
Дорогие, ведь мы проросли, 
дорогие, ведь нас не скосили.
И роса на твоих рукавах 
искусала мне ласково сердце,
потому-то я каждый бульвар 
вижу полем — и солнцем приветствую.
И по солнцу босая бегу
все навстречу, навстречу, на встречные 
трассы легких и тихих минут
до рубашки твоей теплоклечатой. 
Дорогие, как счастливо жить 
и лечить свою душу окраиной,
пока степь не сорвется с души,
распускаясь все новыми травами.
Пока ты, не касаясь земли,
не прошепчешь мне так воскресимо:
дорогая, ведь мы проросли,
дорогая, ведь нас не скосили. 

Шторм
В доме штормит. 
Души летят за борт, 
только мужчина смотрит все так же чутко, 
он говорит: 
«я буду приглядывать за тобой, 
чтобы всегда успеть подать тебе руку». 
Волны все выше, стаей своих горбов 
рвут паруса. 
Солнце в окошке тонет. 
Он говорит: 
«я буду приглядывать за тобой, 
просто на всякий. 
Знаешь, мне так спокойней». 
Слышится крик. 
Кажется, я кричу, 
кажется, зло, 
кажется, даже грубо. 
Он говорит: 
«Нам бы тепла чуть-чуть». 
Он говорит шепотом прямо в губы. 
Черное небо. 
В небе не бог, а бой. 
Черная я — словом палю из ружей. 
Он говорит: 
«я буду приглядывать за тобой 
даже тогда, когда стану тебе не нужен».
Вышью душу
Вышью душу песнями,
вышью тебе, миленький,
тетивой и струнами,
прочным телом трав,
вышью своей стойкостью, каждым сухожилием,
алагреком буквенным распишу рукав.
Спросят меня близкие: «что же ты там делаешь?»
Вышиваю душу я, отнесу ему
пусть примерит легкую,
пусть примерит белую,
пусть лицо буранное просветлеет, пусть!
Носит пусть под крестиком,
на груди разорванной,
сердце прячет слабое, ведь едва стучит.
Вышиваю душу я — плачами, узорами,
женскими молитвами за своих мужчин.
Спросят меня близкие: «да зачем душа ему,
коль своей не дадено, человек — что лист,
пролетает мелочно, упадет на ржавое
блюдце поздней лужицы. Падать ему вниз!»
Добрые, хорошие, не судите спешно вы,
был всегда как свечка он — вырос до петли.
Ах, ему бы крепкую душу,
душу здешнюю,
грешную, 
насмешливую,
душу от земли,
а не ту — высокую, худенькую, божию,
та уже сносилась вся,
люди всю снесли.

Я любила тебя
Я любила тебя в июне. 
Было ветрено, сыро, холодно, 
но казалось — едва в нас дунет 
этот ветер, и мы исполнимся, 
превратимся в большое небо - 
в одиночестве говорливое, 
превратимся во что-то верное, 
превратимся во что-то дивное. 
Я любила, когда ты мельком 
смотришь в лужи и тайно морщишься, 
я любила, кода ты мелом 
на асфальте рисуешь рожицы, 
как ребенок. Того ребенка 
я любила в тебе до жалости 
к ослабевшему сердцу — звонкому 
и больному (живи, пожалуйста!) 
Я любила тебя загублено 
и любила тебя распахнуто, 
Я любила тебя в июне, 
чтобы ты повторился в августе.

Мир домашнего
Одиночество — это маленький мир домашнего, 
как единственный. Может, даже слегка придуманный.
Я стою в гостиной и стены гуашью раскрашиваю,
чтобы стены казались большими цветными струнами.
Ведь чем меньше мир, тем больше в нем крайне важного:
чтобы пыль не ложилась в люстры, еда была вкусной,
а во мне осталось место для той дурашливости,
из которой прядутся самые честные чувства.
Но потом приходит мужчина — большой и правильный.
Я ему говорю: посмотри, как в окне игрушечны
эти люди, домики, шум. А на кухне в раковине 
настоящее море, зимнее, белое, вьюжится.
Он проходит мимо, не слышит меня, не слушает,
что ему до того, как за тумбочкой тени шепчутся,
с его взрослой жизнью — огромной, просторной, скучной,
с его твердым шагом и следом размером в месяцы.
Потому одиночество — мелкое, по крупицам:
Дорожу занавесками, яблоком, в детской мячиком
или голым мужчиной на кухне с большими амбициями 
для которого эти мелочи вовсе незначимы.

Хватит слов
Видно, хватит слов, облаченных в звук,
если каждое слово мимо. 
Я когда-нибудь стану из тех старух, 
хладоглазых, невозмутимых.
Буду сухо смотреть, собирать рубли
в жестяную не банку — ступу,
и с таким отчаяньем не любить
каждый день, что все дни отступят. 
Хватит слов «побудь со мной, не губи»,
я стою, словно ночь на выгуле
словно губы мои — кора земли,
а я силюсь ей что-то выговорить. 
И пишу стихи, да в стихах ключи
от дверей до последней пропасти.
Хватит слов «побудь со мной, не молчи»,
хватит этой иглою штопаться,
когда вся душа не белье — рванье 
на суровой веревке опыта,
так давай и душу с тобой пропьем,
если все остальное отнято.
Хватит слов
Видно, хватит слов, облаченных в звук,
если каждое слово мимо. 
Я когда-нибудь стану из тех старух, 
хладоглазых, невозмутимых.
Буду сухо смотреть, собирать рубли
в жестяную не банку — ступу,
и с таким отчаяньем не любить
каждый день, что все дни отступят. 
Хватит слов «побудь со мной, не губи»,
я стою, словно ночь на выгуле
словно губы мои — кора земли,
а я силюсь ей что-то выговорить. 
И пишу стихи, да в стихах ключи
от дверей до последней пропасти.
Хватит слов «побудь со мной, не молчи»,
хватит этой иглою штопаться,
когда вся душа не белье — рванье 
на суровой веревке опыта,
так давай и душу с тобой пропьем,
если все остальное отнято.
Скользко
Нога скользнула. Боже правый…
Рука в пространство подалась,
я заблудилась в своих чувствах, где каждый нерв насторожён,
я заблудилась в своем сердце, где сладко бьются боль и страсть,
как гололед — голодуховность:
и скользко,
и кругом свежо. 
Я не нашлась бы в этом мраке,
и в этом свете не нашлась,
когда бы не плечо родное,
обычное твое плечо -
в рубашке белой, мятой, теплой,
две ниточки торчат из шва,
плечо — какое же простое,
но как с ним рядом горячо. 
Так, верно, Данко, вырвав сердце,
им освещал другому путь,
так ты вдруг оказался рядом
в рубашке — ниточки из шва
и я по льду своих сомнений,
волнений — страшно, не шагнуть,
схватившись за плечо — опору,
безоговорочно пошла.
Одинокие люди
Да что же? Идут одинокие люди, печальные люди,
И каждый из них и судья, и ладья, и пасьянс в рукавах -
Судьбы ли, страны. И всем нам одинаково честно и трудно,
Всем нам одинаково и одиноко, всем жизнь коротка. 
Нас ангелы крестят — и плетью, и платой, и платьем — плитой над макушкой,
А мы, посмотри, боже мой, уже ровно по горлышко смысла полны.
Ведь ты говорил: «Человечество так откровенно меняется в душах,
Что меньше родных с каждым годом, что меньше нам сродных, но больше больных».
Но люди идут и стоят, и сжимают в ладонях какие-то мокрые тряпки,
Которые после окажутся жизнью — прожитой, отбытой послушно — как срок. 
Но люди везде. Собери, я прошу, собери нас в охапку:
Цветами, рябиновой гроздью, рассыпанным словом — как в руки песок. 
Затем, что все мы здесь — в побеге, в дороге, закладкой на мятых страницах,
Слепцы, мудрецы, мертвецы, но разлиты, разбавлены пресной водой. 
Затем, что и ты — сразу черт и мессия, пожар и родник, всем и брат, и убийца, 
Ты тоже — изгнанник, изменник, подлец и возлюбленный мой.
По одной воде
Если мы сейчас идем по одной воде,
Если мы с тобой замираем в едином миге,
То потом ты расскажешь все, что знал обо мне,
Ты напишешь все на страницах последней книги.
Ты расскажешь: она жила, не зная дверей,
И не зная, что за дверями живут чужие,
Она так и жила — становилась всегда бледней,
Когда падало в руки небо и пахло жизнью.
И смотрели птицы из окон ее полет,
Когда в комнате каждый шаг становился светом.
Она так и жила — выносила в груди добро
И звенела по свету песенками браслетов.
Ты расскажешь меня не той, какой я была,
Ты расскажешь меня такой, какой я приснилась,
Когда ночь целовала тень у закрытых глаз,
Когда звезды странно и страшно плечо белили.
Ты потом расскажешь, да кто поверит тебе,
Соловей-мальчишка, пришедший из теплых книжек?
Но сейчас мы еще идем по одной воде,
И все ближе берег, все ближе что-то, все ближе…
Белоснежный мир
В белоснежном мире смахни с рукава снежинки,
С неизбежной лирой в руках выходи гулять,
А как выйдешь, сразу почувствуешь — я так близко,
Что слова горят, и теплеет, теплеет взгляд. 
А как выйдешь, сразу всем телом почуешь — Боже!
Это небо, небо танцует вокруг тебя,
Это небо звездами расцеловало кожу!
А как выйдешь ты — захочу я тебя обнять.
Захочу уткнуться лицом в твою грудь, как в поле
Самых сладких, самых дурманно-пьянящих трав,
И всю жизнь прожить так! 
Жизнь застревает в горле
От огромной нежности. 
Жизнь в твой уткнулась шарф.
Выходи гулять, и мы станем с тобой парусами,
Облаками на зимнем холсте самых белых вьюг.
Не умею душой — обнимаю тебя руками,
А душа сама повторит все изгибы рук.
Тебя обманывали
Тебя когда-нибудь обманывали? Предавали? Наверняка такое случалось, наверняка тебе запомнился этот вяжущий вкус разочарования, эта горькая пена в груди, которой покрывается слабеющее, умирающее доверие. Наверняка тебе знакома череда мелких неурядиц и неудач или духовные кратеры настоящих больших бед, упадешь в такой — найти бы силы выбраться. Наверняка ты знаешь все это, но… 

Я не хочу измерять свою жизнь бедами, как бестолковой линейкой. Я не хочу забывать другое, важное, бесценное: помнишь, как мы танцевали на тесной кухоньке, роняя локтями посуду со стола и смеясь над собственным неуклюжим дурачеством? Я случайно попала тебе по носу, а потом долго просила прощения и зацеловывала свой грех. Ты довольно улыбался и все сильнее подставлял побитый нос под поцелуи. 

Помнишь, как мы гуляли осенним вечером? Становилось прохладно и ты набросил мне на плечи свою куртку. Мне почему-то было ужасно неловко от этого, но в то же время удивительно хорошо. Помнишь? Все эти проявления любви, заботы, весь этот теплый мягкий свет, передаваемый от человека к человеку. Это и есть мы. Это и есть наша жизнь. Это и есть наш мир, кажущийся порой таким незнакомым. 

Кто-то давний в моей жизни научил меня не доверять незнакомцам. Знаешь, никуда с ними не ходить, не принимать подарков, слушать с осторожностью и не оставаться наедине. Может быть, тогда ты познакомишь меня с миром? Потому что мне очень хочется начать ему доверять. 
Мир больше
А мир все же больше печального слова,
Печального чувства. Знакомо такое?
А мир все же больше — как с Бога срисован,
Великий портрет у тебя под рукою.
И кажется, как же, как много всего здесь:
И солнце — овсяное блюдечко в небе,
И капли на стеклах — речные разводы,
И шея высотки — искрящийся стебель,
И желтые лампочки, в свете их — люди,
Все добрые. Добрых, конечно же, больше!
Сорочка лугов — неизбывное чудо,
На стуле напротив мурчащая кошка.
И дети. И даты — куда ты? До счастья!
Глядите, как смело танцует в ладони
Мужчины-поэта девичье запястье,
Как он что-то шепчет в красивом поклоне.
И ты! Твои песни, стихи, поцелуи,
Загадки и искренность с привкусом специй.
Как много, как мир этот неописуем,
Как много!
Но все умещается в сердце. 
Правильная любовь
Меня все учили любить, говорили, как это должно быть правильным:
Схематичность глаголов и нот, распорядок рук или влажных губ.
Если станет больно — не пробуй жить,
А вскрывай свою грудь до алого,
Если станет скучно — не майся дурью,
Открывай и смотри ю-туб,
Эти ролики женской секции по борьбе с пониманием ближних,
Эти вечные курсы требований,
С компромиссом — на счет в сбербанк. 
Мы любили неправильно, знаешь? 
Возможно, нам не хватило времени
В увлеченности странным счастьем, не забитым в чернильный бланк.
Мы с тобой любили неправильно, мне сказали об этом множество
Очень разных людей, узнавших о жизни больше, чем знаем мы.
Ведь любовь теперь не вопрос о чувствах, 
Скорее как список должностей, 
Ведь любовь теперь это точный образ в перевязке уставших мышц.
Мы с тобой любили, как два дурака — я садилась на пол и слушала
Как ты мерно дышишь, как тихо дышишь с легким хрипом от папирос.
Мы смешно касались мокрыми лбами, а должны были вроде душами,
Ведь любовь теперь не интимный свет, а софиты, паблик, репост.
Только знаешь… А мне ведь нравятся наши ласки — почти бедовые,
Так давай, не споря ни с кем, не скуля в ночи от своих обид,
Нелюбить друг друга, как хочется,
Нелюбить друг друга по-своему,
Как считаем нужным лишь мы с тобой — до безумия не любить. 
Ты любишь город
Ты так честно любишь город:
Переулки и дома,
Потолки и коридоры.
У тебя почти роман
С теплым сквериком душистым,
С красным вереском в ногах,
Даже с тем босым джазистом,
Так похожим на цыган.
Ты влюблен. И это радость
Для меня. И это грусть.
Потому что вдоль оградок
Этих мест не лег мой путь.
Мне осталось между нами
Строить выдуманный храм,
Говорить с тобой губами -
Поцелуем по стихам.
Потому то приговором
Твои чувства мне саднят:
Ты так честно любишь город
Тот, в котором нет меня.
Город солнца
Мы строим город. Город солнца.
Мы строим город из любви.
Он на запястье изогнется,
Запястье тонкое обвив.
Мы строим город. Город света.
Из чувств, рассыпанных в годах.
Он из стихов моих начертан,
Он восставал в твоих трудах.
Мы строим город. Город Бога. 
Мы всех зовем, всем рады тут.
Мы строим город из земного,
Чтобы небесное вернуть.
Мы строим город — сердцем, взмахом,
Мы строим жадно, на износ.
Но глянешь из окна и ахнешь:
Наш город прямо в тучи врос!
Он стал звездой для человека,
Звездой для каждого во тьме,
Для слабых — дланью и опекой,
Для сильных — домом стать сумел.
Ты так устал… Как будто мимо
Вся жизнь. Но город наш дострой!
Ведь это главное, любимый-
Мы строим на земле добро.
Мать у колыбели
Родилась здесь, осмотрелась - 
Мать стоит у колыбели.
На лице ее обстрелы
Преждевременных морщин.
Полюбила, как умела, 
Протянула руки: «мама!»,
И она молочным телом
Подняла меня с перин.
Я росла, как одуванчик - 
Скоро стану слишком легкой,
Скоро на груди занянчу
Солнце в белой простыне.
На носочках — к небу ближе.
Я тянусь — а вдруг достану?
Запишу и спрячу в книжке,
Как гербарий из планет.
Я расту! Я пахну маем,
Над травой встаю все выше,
Будто в тучи окунаясь,
Плечи выросли с земли!
Мама смотрит вслед, прощаясь.
Мама плачет. 
Мама верит.

Слышишь ли меня, растущий?
Маму в сердце сбереги. 

Ваши дети
Мы ваши дети. 
Мы едва пришли сюда,
Еще слепые, еще жмурящие сердце
От светлых дней. 
Еще не знавшие стыда
За те дела, в которых соль и мироедство. 
Мы те грядущие, кому завещен свет,
Поющий голосом уставшего сиротства.
Мы те живущие, которых вовсе нет
В строке эпохи, 
В нашем с ней несходстве.
Мы те, в чьи руки скатится земля,
От ваших царствий штопая на теле
Цветные раны, царственно боля.
Мы те, кто встанет у ее постели.
Мы те, кто будет. 
Кто придет отнять у вас
Свое наследие, затем, что нет другого.
И в мир идущие, растущие из рас,
Мы спросим мир. 
Мы спросим с вас.
И спросим строго.
Будь собой
Ты будь собой. Любым, каким захочешь.
Гуляй в траве, пинай разлив реки,
Чтобы забрызгать солнца цвет песочный
И напоить случайные цветки.
Или в квартире бледной и тревожной
Склонись над книгой и прозри людей:
Их простоту, но вместе с этим сложность,
Склонись над миром и свой мир жалей.
А если хочешь — женщину любую
Люби всем телом, всей большой душой,
Считая дни свои по поцелуям
И улыбаясь гордо и грешно.
Ты будь собой. Каким-то или неким,
Все в глубине, а, может, налицо.
Но если ты родился человеком,
Не становись однажды подлецом. 
Июнь, июль
Июнь, июль… Как жарко сердцу, какой немыслимый пейзаж!
Смотри! У лета руки Бога, у лета синие глаза.
Цветами пахнет. Это счастье — ловить секунды теплых дней,
И всё честнее улыбаться, и петь, конечно, всё нежней.
Дежурит лето. В мире праздник. Смеются дети — как светло!
У лета платье из восторга, у лета ясное лицо.
Оно пройдет, но нам оставит на память, сонную уже,
Своё изысканное солнце — след поцелуя на душе.
Ты устал
Ты устал. На дорогах усталость — как будто сестра,
Ты хотел развести здесь огонь, но промокла трава.
Сколько раз ещё быть тебе странником, сколько же раз
Отпускать просторечье души из нечаянных ран.
Горизонт рассветает. Он птица, он слишком крылат!
Не догнать его снов, не схватиться за тёплую вязь.
Горизонт, улыбаясь, снимает полночный халат,
Горизонт поднимает свой свет — и похож на тебя. 
Ты устал. На дорогах усталость и только она,
Сонный ангел дежурит, в насмешку звездой становясь. 
Ты прости, что в далеком пути его цель не видна,
Ты прости, что встречал тебя утром туман, а не я.
За встречу
Мне не важен возраст, 
Не важно, в каком году
Первый раз ты ощупал мир удивлённым взглядом,
Но однажды утром все реки в тебя впадут,
Захлебнешься счастьем,
Посмотришь на тех, кто рядом.
Ты увидишь в лицах сады, облака, моря,
Засмеешься светом — как станет от света ясно!
И не будет больше в душе штормовая рябь
Разбивать корабли о скалы и страшно гаснуть. 
Вот тогда я встану с тобой, 
Я подам перо -
Напиши огонь самой смелой и жадной речью,
Вот тогда я сниму покров тишины со строк,
Выжму небо в бокал - 
Ну давай, моя жизнь, за встречу!
Большое лето
Большое лето уже желтеет
И метит небо по голубям.
Надев поэмы на голое тело,
Я прячусь в стенах и жду тебя.
Я пью свой чай и читаю книги,
Но с их страниц проступает в мир
Души, знакомой до жажды, выгиб. 
Я пью свой чай, словно это спирт.
Пьянею быстро, не много надо,
Пьянею цветом твоих стихов
И оставляю сухой осадок:
Во мне слова, но от них тепло.
И дело не в возрасте между нами,
А в том, что весна на твоей щеке
Безумно упряма и пахнет маем,
Как жизнь в безжизненном мире вещей.
Если ты спишь
Даже если сейчас ты спишь, тебе снится облако, 
Наклонившее белый бок на твоё лицо.
В поцелуе этом рождается вся мелодика
Тех стихов, что напишешь завтра сырым резцом
Беспокойной души, распустившейся в мир до выдоха,
Измождённой руки, устающей слагать слова.
Даже если сейчас ты спишь, тебе снятся триптихи
Безупречных звезд, на которых ты не бывал.
Даже если сейчас ты спишь, я сажусь на краешек 
Белоснежной тайги твоей скомканной простыни 
И касаюсь ладонью лба, новым светом ставшего,
И касаюсь губами век, чтобы сон спасти.
Чтобы облако было лёгким, а триптих сказочным,
Чтобы внутренний Бог был радушен и бережлив,
Чтобы ты улыбался радостно, милый мальчик мой,
Чтобы утром, открыв глаза, ты увидел жизнь.

Под песни дудок
Под весёлые песни дудок,
Разжигая любовь в кострах,
Я сестрой твоей верной буду,
С тем же бесом стихов в глазах.
Разбуди в себе смех и лихо,
Отбезумствуй сейчас, когда
Смерть придёт — наши лица стихнут,
Отмолчатся на все века. 
Милый, значит седлай пространство,
Пусть хрипит под твоей рукой,
На душе моей темной — царствуй,
Все калитки в душе открой!
А весной, когда всё звеняще,
На любом из краёв удержи
Нашу молодость и горячность
Нашу правду и нашу жизнь!
Я все слышу
Милый мой, поверь мне, я всё слышу:
Как ты опираешься о стены,
Вздыбленные листьями афишек,
Взнузданные внутренней вселенной.
Как ты запускаешь руку в тело,
Ищешь сердце, потому что больно.
Слышу, как тебе всё надоело,
Слышу, как в тебе поднялись волны.
Даже как трещит кора земная
От удара о твоё колено,
Как ладонью рану зажимаешь
На виске, простреленном и бледном. 
Вслушиваюсь в шёпот твой, в оттенки,
В эту приозерность, зазеркальность,
Вслушиваюсь в голос человека,
Подставляя душу благодарно. 

Милый мой, звучи пока есть силы,
Милый, я боюсь лишь одного:
Вслушаться в тебя — и мерзло, стыло,
Жутко не услышать ничего.
Не ангел
Ты не пиши о том, что я ангел:
Цветная юбка короче слова,
Степные руки по сердце наги,
И даже бес в душе — избалован.
За мной не крылья, ковыль там русый,
Седлаю небо, луну сцарапав,
Из тетивы плету себе бусы,
А если нужно — то бью, как снайпер.
Ведь ты же помнишь, как пахнут кони,
Как под гитары танцует табор?
Шальная кровь и шальные стоны
В шатре из звёзд — в мировом масштабе. 
Костры, разгул и улыбка-месяц,
Мои глаза — не глаза, а шпаги!
Да только что там? Ты так же весел.
Смеешься словом и пишешь: «ангел».
Поэт зовет
Поэт зовёт. Не голос это — хронос,
За каждым словом виден целый век.
Он человек? Или, возможно, полость
Великих бездн? Он новый диалект.
Мы по земле идём за ним, за цепким
Горячим сердцем, за и дальше, ну!
Он сам — земля, в него впадают реки,
Мы по нему идём до божьих рук.
Поэт зовёт. Прислушайся. Ты слышишь?
Звенит всё небо, вместе с небом — грудь,
Поэт зовёт! Ему никто не лишний,
И я за ним безропотно иду.
И я за ним. Как жарко здесь от пульса!
И я — за ним, за ним, как будто в свет!
И я иду, не смея обернуться,
Иду узнать, куда зовёт поэт.
Старший брат
Как могу не любить его? 
Он мне старший брат,
Он стоит на лестнице — выше, чем я посмею,
Из груди его песни — как стрелы в груди — торчат,
Из груди его песни торчат, а в груди все тлеет.
Он как дух, 
Он меня врачует своей рукой:
Отворяет во мне и раны,
И пределы счастья.
Он мне в губы вдыхает жизнь,
Он вдыхает ком
Концентрата неба
И по нёбу — стиховных гласных.
И как дух — он в районе двух в мой заходит дом,
По карманам — солнце, 
А ночь на дворе, хоть прячься. 
Я еще ребенок, я боюсь, когда все темно,
Он смеется в шею: «не бойся, моя чудачка».
Как могу не любить его, если руки льном 
Накрывают плечи — мое лучшее это платье!
Не могу! 
Мы отлюбим вместе — на ладу одном,
А потом, когда будет время — за все заплатим. 

Не жди его
Мне говорят: «Не жди его.
Смотри, уже весна». 
Не жду, он из забытого,
Из прошлого,
Из сна.
Не жду я, как обманщица - 
Смотрю, смотрю в окно:
А вдруг он где-то ранился,
А вдруг он одинок,
А вдруг идет по улице,
По этой, этой вот!
А вдруг он так целуется,
Что сердце враз поет?
А вдруг, а вдруг…
За окнами
Качаются дома,
Стоят деревья мокрые,
И тень моя — одна. 
За окнами прохожие,
Но все не те, не те,
За окнами, ах Боже мой,
Лишь тень моя, лишь тень.
Стою у окон — книжная,
Недвижная, как дух,
Шепчу себе: «не жди его».
Кивну. 
И снова жду.
В коридоре
Встал у двери в коридоре,
Смотришь звездным на меня,
Мой нагорный, 
Стихотворный,
Как сегодня ты звенящ!
Как в глазах твоих лампадно
Затаился божий свет,
И хитрится теплым радость,
Разноцветится по мне.
Встал у двери, надеваешь
Крылья, песни, облака - 
Превратишься скоро в стаю,
Закурлычешь свысока.
Как же ты сегодня звонок,
Мой бесенок,
Мой поэт!
Как крестово ты иконен,
Как любовью ты раздет. 
В коридоре я прощаюсь -
Да, до завтра. Буду ждать.
В коридоре чуть живая
Я стою — темна, бледна.
В коридоре сердце плачет,
Пальцы жадностью горят! 
Ты мой полдень, милый мальчик,
Я же — полночь для тебя.
Пока что здесь
Я пока что здесь, я пока что еще живая, 
Если хочешь меня узнать — узнавай сейчас, 
Как я черный хлеб октября дождем запиваю, 
Как сплетаю свирель души из подручных ласк. 
Как я вместо картин на стене повесила песни, 
Подвела к ним свет, и теперь каждый звук — как блик, 
Каждый звук велик, каждый звук на стене двухместен - 
Нам с тобой приют, на двоих один черновик. 
Все прошу, молю: будь сейчас, хоть на час, со мною, 
А сама стою со щеками цвета рябин, 
Потому что боюсь остаться опять одной, 
Потому что боюсь не успеть тебя долюбить. 
Все прошу и жду, что ты сердцем раздвинешь осень, 
Хоть она уже замерзает, уже тяжела, 
Потому что боюсь, что никто никогда не спросит 
То тепло-родное: «расскажи мне, как ты жила, 
расскажи, как живешь сейчас, как ты в окна смотришь, 
что болит глубоко в сумасшедших твоих глазах?» 
Я пока что здесь, я живу и бегу от горя, 
Если хочешь меня узнать, то сейчас узнай! 
Я пока что здесь, я здесь! Я жива, распета! 
Если хочешь меня узнать, приходи домой, 
До того, как я стану летящей в небе кометой, 
До того, как я стану падающей звездой.
До последних струн
Я хочу с тобой в унисон — до последних струн,
Обнажить всю чуткость, прижать к трудовым мозолям
Твоей долгой жизни, твоих пересохших дюн,
Прогоревших в прошлом до черной глубинной боли.
Я готова выучить самый сложный язык,
Чтобы слово твое понять. Хоть одно, но слово!
На рубашке блик — это свет мой к тебе приник,
Это свет души на груди твоей поцелован.
Убежала бы, да по плечи уже вросла
То ли в теплый голос, а то ли в убранство улиц
По которым мне никуда с твоего двора
Не уйти уже — не расстаться, не разминуться.
Рассмотрела в людях тебя, всех других забыв,
Отстирала память до белых полей крахмала,
Как пять ловких пальцев, горящих от жажды быть,
Протянула к тебе пять чувств, но все кажется мало.
Потому что бездна в тебе — не достать до дна,
Потому что солнце в тебе — обжигает руки,
Потому что рядом с тобой я скупа, бедна,
Как вдова до скорой любви в роковой разлуке.
Мне бы ближе тебя понять, до кричащих глаз,
До предельной дрожи внутри, до единства связок,
Чтобы слышать море в тебе каждый божий час,
Чтобы мысли во всех оттенках впитались в разум.
Я хочу просто рядом быть на ковре секунд,
Из которых сложат года свой земной рисунок.
Я хочу с тобой в унисон — до последних струн,
Пока есть в миру мы с тобой, 
И пока есть струны.
Рядом с тобой
Рядом с тобой сейчас, вероятно, кто-то.
Кто-то из тела и звуков — как настоящий.
А я фонарщик, я мажу светом пустоты
В их звуках, телах, в их просторных белых рубашках.
Все эти люди между — они связисты,
По ним до меня доходит твое дыхание,
По их голосам тернистым, рукам землистым,
В их самых теплых и самых тайных карманах.
Ведь мы похожи, мы дико чуем друг друга,
Включаем ночь и проводим эфир по людям.
Ты где-то там, вырезаешь из спальни угол,
Я где-то здесь, из угла наблюдаю чудо.
Потом твой голос в наушниках скажет «поздно»,
И я расплачусь, я сделаю вид, что верю
В большую власть циферблата или наркоза,
В простую заповедь «не прислоняйся к двери».
Потом закончится время. И будет осень
Своей разорванной юбкой дворы мести.
Потому что дом закрывается ровно в восемь,
Потому что сердце работает до шести. 
Осень
Я вижу так идущую к нам осень:
Вот на открытках появилась медь,
А мы все шлем их, и никто не спросит - 
Кому? Куда? Да нужен ли ответ?
Вот в серый город намешало листьев
И даже в сердце пару занесло.
Вот рядом осень — наш иконописец 
Рисует в цвете северный псалом.
Вот стало тихо, время затаилось,
Уснуло птицей певчей до весны,
А мы в минутах новых ищем милость,
И что-то важное находим мы.
Вот я стою с кленовою охапкой,
Смотрю в окно на млечный город свой,
Вот ты идешь по улице без шапки
И белый нимб несешь над головой.
Как ростки
Мне казалось, стихи — как ростки,
Их посеять бы в души,
Чтобы души по руслу строки
Выходили на сушу.
Чтобы души светлели на раз,
Выгорали на солнце
До белесых, березовых глаз,
До прозрачных колодцев,
Из которых горстями хватать
Животворную влагу — ах, сладко!
Из которых, слегка розоват,
Божий день проступает догадкой.
Мне казалось, никак без стихов,
Без стихов все бесплодно,
Не посеешь — и души с торгов
Зазвенят по бетону,
Как пятак под тяжелой ногой.
Только души, послушай,
В красоте беззаботно нагой
Окрыленны, воздушны,
Не смотря ни на что — так чисты
В этих ангельских перьях.
Ведь весной расцветают цветы,
Но никто их не сеял. 
Шаги
Июль бежит, шаги его легки,
Как будто птичий пух над мостовой,
Шаги его — как пение реки,
И на твои похожи, Боже мой…
Похожи так, что страшно их прервать
Дыханием, рукою на стекле,
Скольжением над письмами пера.
Июль как ты. Вот только ты смуглей.
Вот только твои губы жарче дней,
Курлыкающих стаей голубей,
Сгорающих на платье у полей,
Июль как ты. Вот только ты милей.
Июль как ты. Вот только ты важней,
Весь ты — твоя спадающая грусть
Морщиной первой — на висок. Уже.
И радость твоя — пряная на вкус.
Июль бежит. Он юн и слишком горд,
А я молюсь: «огонь во мне зажги».
Я слушаю молчащий коридор,
Я так хочу услышать в нем шаги. 
Грядущий день
Мы стоим на пороге грядущего дня,
Улови это чувство рассвета:
Этот солнечный луч на льняных простынях,
Этот медленный дым сигаретный.
Ты уже закурил. Я уже от руки
Отнимаю слова на бумагу.
Это чувство риторики или строки 
Облаков. Это маленький август.
Это что-то высокое дышит в душе.
Ты же чувствуешь? Это надежда,
Что любая печаль не коснется уже,
Что не будет холодного между
Твоей странной судьбой с сигаретой у губ
И моими стихами на сердце.
Это чувство любви. Я его берегу,
Ты — пускаешь в ладони погреться. 
Мой любимый, смотри: нам рассветы звонят
Колокольней! Так сладко, нелепо…
Мы стоим на пороге грядущего дня,
И, как дверь, раскрывается небо.
Лирики
Мальчики, лирики вечной поэзии,
Лили на лилии сердца слова,
Мерили взгляды нам — все по созвездиям,
Губы — в строку! А потом целовать! 
Мальчики-песенки. Сильные? Хрупкие?
Бездно-глубокие, где вы сейчас?
Может быть, это покажется глупостью,
Только обложки остались от вас. 
Больше ненужного. Больше недужного.
Больше здесь стало бегов и торгов.
Меньше души. Или это за душами
Спрятался мир, но весь мир не здоров?
Больше натужного. Больше наружного.
Видно, не сдюжили. С веком? С собой?
Страшно, а что там проявится в будущем,
Если сегодня не броситься в бой,
Если сейчас не отмыть корни главного,
Не оттереть от налета сердца,
Если на жизненном стоптанном гравии
Свечкой церковною не отмерцать?
Жизнь многотомную, жизнь многогранную
Кто исцелит от проказ и гримас?
Мальчики, лирики, богоизбранники,
Мальчики, рыцари, где вы сейчас?
Забери меня с собой
Забери меня в себя, сложи под рёбрами,
Если хочешь — буду петь или раскрашивать 
Твою душу белым облаком — по-доброму,
Или серыми глазами — по-домашнему.
Забери меня, совью гнездо в ладони я
По былинке, по царапинке, по буковке,
Расцелую твое сердце до гармонии,
Все болящее, родимый, убаюкаю. 
Я, наверное, простая, не умею так -
Спелой мудростью по комнате расхаживать,
Во мне много нераспетого, незрелого,
Только губы земляничные и влажные.
Не умею я быть сильной и особенной,
Только, милый мой, ведь ты устал от битв,
Забери меня в себя и спрячь под рёбрами,
Я умею только предано любить.
Ночные розы
Ты принёс мне ночные розы, они пахли последними звёздами.
Я поставила их на сердце, я согрела их листья замёрзшие. 
Ты рассказывал сказки шёпотом, что в реке, как в стакане с чаем,
Растворяется солнце сахаром на глазах изумлённых чаек.
Я их слушала — так, наверное, можно слушать раззвонье мая,
Я стихами одела каждую, в переплёт души заплетая.
А потом, уже ближе к вечеру, я открою ту книгу позднюю,
И найду на страницах памяти лепестки мне подаренной розы.
Колдунья
Я могу тебя приворожить,
Испокон в девицах есть колдунья - 
Прячась днём в ажурности души,
По ночам немыслимо волнуя
Сонный мир. Ты слышишь за окном
То ли шёпот, то ли птичий клёкот,
То ли вызвук в выдохе грудном?
Это сказки дышат в новых строках.
Это где-то длится ворожба,
На запястьях звякают браслеты,
И броня твоя уже слаба,
Под неё уже струится лето.
Под неё уже попал загар,
Сердце сжалось больно и прекрасно,
В сердце жар и пение гитар,
Загорелось сердце — не погаснет!
Я могу тебя приворожить,
Но зачем? Ты сам — как будто небыль,
Под рубашкой прячешь поле ржи
И светло расписываешь небо.
Мой ангел, береги
«Мой ангел, береги…» И снова:
«Мой ангел, слышишь, береги!» 
Во всех молитвах зарифмован,
Ты самый честный мой трагизм,
Ты самый светлый мой рассказчик,
Распеленав себя в строку,
На сердце царствуешь всё чаще
В большом смятении искусств.
Мой ангел, Боже, как крылато
Степное небо за спиной!
Не отступай и будь мне братом,
Будь мне контрастом, будь со мной,
Пока звенит ковыль туманом
И машет гривой серебра,
Пока не хочется обратно,
Пока не слышится «пора».
Храни, мой ангел! Пахнет дымом,
Но на спине моей ручьи
Твоих широких рук незримых,
Твоих страстей, твоих морщин.
Смотри, в постели небосвода,
Огромной пропасти дивясь,
Я вшёптываю в грудь восхода:
«Мой ангел, береги себя!»
Быть хоть кем-то
Мне очень нужно быть для тебя хоть кем-то.
Может быть, девочкой в синем цветочном платье
Или пером сороки в большом конверте,
С вписанным адресом — в сердце. Ведь так бывает?
Просто быть кем-то. Быть спрятанной по кармашкам
Всей твоей жизни. А утром, совсем по-питерски
Я надеваю джинсы, твою рубашку
И подаю тебе кофе на ложе лирики.
После смотрю в окно, где летают бабочки,
Я среди них — такая же до прозрачности,
Только однажды для слишком живого мальчика
Я почему-то стала одной и значимой.
Мне теперь важно быть для тебя хоть кем-нибудь,
Чувствовать настоящее — лучше пальцами,
Лучше — до болевого, до внутревенного,
Или просто читать тебе Хармса по пятницам. 
Просто сходить с ума, пусть вот так, наигранно,
Небо и тучи застёгивая на петельки,
Просто гулять, считая прохожих книгами,
В городе N, где мы с тобой всё же встретились. 
Твоя художница
Губы земляничные на лице берёзовом,
Я сегодня личная, я твоя художница,
Я твоя любовница, я твоя бессонница
С толикой мечтания, с долей несерьёзности,
С веером молчания — сколько нами сказано!
С вечером на плечиках. Снимешь? Я уставшая,
Я гуляла творчеством, по спине — мурашками,
Вдоль по одиночеству, будто безнаказанно.
Я листала книжные лица, небом полные,
Я твоя заступница, я твоя невнятица,
Нагулялась досыта и вернулась кланяться -
Приюти, мне ветрено,
Отогрей, мне холодно.
Не диктую
Не диктую тебе свои правила, 
Но встаю за усталой спиной,
Когда копотью небо отравлено,
Когда воздух сыреет ночной.
Не скандалю, не требую лишнего,
В этом таинство женщин иных - 
В легкой нежности быть просто ближнею,
Быть подмогой на тропах людских. 
Я же вижу за острыми бритвами 
Черт лица человечность души,
Что бываешь — убитым, разбитым ли,
Что под кожей не сердце — ушиб.
Просто должен быть кто-то, кто вымолит
Твою жизнь, оголившую нрав.
В мнимых ценностях, в девичьих вымыслах
Я не трон, но опора пера. 
Слышишь, грозы ругаются медленно,
Над прекрасной твоей головой? 
И твой бой, как всем нам заповедано,
Принимаю я вместе с тобой. 
Вечер в ладони
Закатился в ладони вечер.
Я подула в него — не дышит.
Потому что дышать здесь нечем,
Потому что дышать — излишне,
Когда в голые плечи ночи
Одиночество вцепит пальцы,
Когда в каждой грядущей строчке
Только ветер свистит по плацу.
Тишины мне осталось — хватит
Залюбить её до восторга,
Тишина — это стыль кровати,
Тишина — это хохот Бога.
Мне всё кажется — я позднею,
Вечерею, смеркаюсь в куклу.
Выключаю звенящий плеер,
Потому что не нужно звуков.
Потому что в моём халате
Вместо тела — печаль и ужас
Перед будущим, перед плахой. 
Потому что мне ты был нужен.
Не знаю его лица
Я даже не знаю его лица.
Но всё таки слышу, как он поёт -
Так в зное июня летит пыльца,
Так с рук поднимается самолёт
Бумажный. Бумага та вся в словах:
Читаю в них горечь, читаю боль.
Мужчина стоит. На лице провал.
За пазухой крылья, но шаг тяжёл.
Мне хочется крикнуть ему: «Постой!
Я здесь, я смогла бы тебя сберечь
От частых потерь, от безумных войск
Ночной тишины, от ожогов встреч. 
Губами могла бы стереть оскал,
В который зажата твоя душа.
Не ты ли так долго меня искал?
Зима отступила, и я пришла.»
Он молча стоит. Сколько смут на нём!
А мне всё равно. Приходи, мерцай.
И что от того, что сегодня днём
Я даже не знаю его лица.
Трамвай
Давай кататься по городу в старом трамвае, 
На задних сиденьях смотреть свою жизнь, как кино, 
В котором ты море и льешься в меня до края, 
В котором зачем-то, до срока, зовешь женой. 
Давай выйдем где-то, где солнце почти сквозное, 
Давай потеряемся там, где трава — как дым. 
Ты скажешь: «Смотри, моя девочка, нас лишь двое 
В пустынной вселенной, созданной из воды». 
Давай гулять, пролагая дорогу сердцем, 
Пока сердца не станут как карта мест. 
Ты скажешь мне: «Это смерть, если приглядеться, 
И это жизнь, если верить в распад веществ». 
Давай стоять на маленькой остановке 
И ждать трамвая обратно. Потом пойти 
Назад пешком. Ты устал, ты устал чертовски, 
Но рад и тих, и похож на одну из птиц. 
Давай вернемся, разденемся, на пол ляжем 
И будем смотреть на звезды на потолке - 
Ты сам рисовал их. Помнишь? И ты мне скажешь: 
«Ты рядом, девочка, значит сейчас я цел». 
Давай проспим полжизни, обнявшись нежно, 
Пока из нас не вырвется новый рай, 
Пока в углу перепуталась наша одежда. 
А завтра снова сядем на свой трамвай.
На твоей груди
Я лежу на твоей груди, как рубашка августа,
Как на миг застывшие капли на взлетном облаке,
Я лежу на твоей груди, как перо на грамоте,
Постигая чувствами жизнь — безо всякой логики. 
Постигая жизнь, как отрезок. 
Отрежешь — вздыбятся 
На плечах то ли крылья, а то ли молитвы-песенки. 
Постигая жизнь пребыванием душ в гостинице,
Из которой выход — до богова неба лесенка. 
Постигая жизнь, морщась горечи неотступного,
Постигая жизнь, и на вкус в ней пробуя лучшее,
Безо всякой логики (чувствами, только чувствами!)
Постигая жизнь — я лежу на груди твоей вдумчиво. 
На груди твоей шрифтом Брайля любовь написана - 
Я читаю ее губами, читаю пальцами,
Я читаю ее до крика, читаю мысленно,
Я читаю тебя. 
И жизнь моя начинается.
Все на свете
Разве знаешь ты все на свете, мой милый мальчик? 
Расскажи тогда, почему детский смех — как пух?
Если плечи пахнут черемухой — что это значит? 
Для какой руки разгулялся мой певчий дух? 
Расскажи, как чувствуешь ты, а не как ты знаешь, 
Как вчера пошел в лединистый предзимний сад 
И нашел там жизнь — у нее коса голубая, 
И глаза голубые — игриво смешат, грешат. 
Так пойдем со мной, покажу тебе небо в профиль, 
Научу свирель целовать, как свою сестру, 
А потом мы сядем в кафе и закажем кофе, 
Будем долго греться и верить в любовь к утру. 
Так пойдем со мной, чтобы встретиться с каждым мигом, 
Налюбиться всласть, наплясаться от всей души, 
Ведь ты спрятался, глупый, милый, за дела и книги, 
И совсем забыл, как красиво на свете жить.
Открыты двери
Ты приходи, всегда открыты двери,
За ними голубая занавеска,
За ними я гуляю по отрезку,
Обрезку солнца, легшему по центру.
За ними я — вся ситцевость, фарфорность
Звенящих чувств, светокруженье смеха,
Поэзия — божественное эхо
И вечная бессменная опора 
Твоим дорогам. Пыльным, захолустным.
Твоим тревогам — сколько их в морщинах?
Ты приходи, я счастье обобщила
Со словом «жду», со словом самым устным.
Со словом «ты», написанном на сердце,
Его коснешься — дышит под ладонью.
Ты приходи, там дождь и межсезонье,
Ты приходи. Хотя бы так — согреться.
Не забывай, когда твой дух изломан,
Не забывай, когда так трудно верить:
Я никогда не запираю двери,
Я знаю — тебе холодно без дома.
Кончалось лето
Когда для нас кончалось лето, мы провожали его жадно,
Мы знали, завтра по минутам пространство будет холодней. 
Мы танцевали с тобой в поле, где солнце пчелами жужжало,
Как две немыслимые птицы, решившие играть в людей.
А после падали бессильно, и я шептала тебе в душу:
«Послушай, милый, как послушно природа встретит свою смерть,
Как беспечально, как воздушно и с ликованием, послушай!»
Ты улыбался прямо в звезды, куда-то ввысь, куда-то вверх.
Мы замолчали. Было поздно и было никуда не нужно
Бежать, спешить. Ложился вечер на наши плечи. Он смотрел
Как на висках двоих влюбленных сверкают капельки жемчужин,
Как царственно молчат деревья, собой скрывая их постель.
Как очень чутко и интимно, зеленоглазо и курносо,
Расколосившись теплым ветром, смешным щенком ласкаясь в руки,
Сгибаясь мятликом под нами и мерно превращаясь в осень,
Стыдливо примеряет поле тобою брошенную куртку.
Песня

Станешь ли ты мне песней,
Тоненьким «динь» струны
Там, где не струны вместе,
Где с тобой вместе мы.
Станешь ли ты мне песней,
Той, что пою всегда -
Ангельским днем воскресным,
Спрятанным по ладам.
Станешь ли ты мне главным,
Тем, чем еще дышу - 
Песней движений плавных
Губ по руки ковшу.
Станешь ли ты мне песней,
Песней без слов, без дат,
Песней счастливой вести?
Станешь ли ты мне?

Да.
Широким почерком
Я спешу к тебе широким почерком
По зеленым листьям подорожника,
По дневному ситцу солнцедождика,
По нагретым лицам звонких луж.
Я несу в своем кармане радугу,
Стаю птиц, билеты в небывалое,
Я спешу — а вдруг еще обрадую,
Вдруг успею перекрикнуть глушь
На твоем лице, на гореоблаке,
На холме немыслимой усталости,
Где глубинный вечер осыпается
В черный храм ко лбу прижатых рук.
Я спешу, пожалуйста, пожалуйста,
Потерпи еще хотя бы капельку,
Мой огромный, сильный, и мой маленький,
Потерпи еще, любимый друг.
Я спешу, а сверху небо кашляет,
С неба льет — как будто мы оплаканы,
С неба свет, и на рубашке крапинки,
Словно сердце у меня дождит.
Я спешу к тебе широким почерком
По закатным бликам одиночества,
По полночному и по височному,
Я спешу, ты главное дождись.
Ромашки
Приходили ко мне чужие,
Приносили ромашек — тьму! 
Чем ромашки те заслужила - 
До сих пор сама не пойму.
Ведь встречала с февральской стылью,
Не дарила в ответ слова,
Не плескала на небо крылья,
Обещая поцеловать.
Приходили ко мне чужие
И так ласково, на руках
Обещали нести до жизни,
Даже если тропа трудна.
Я все ноги себе истерла,
До крови, до червонных ран,
Но в руках не осталась теплых,
Не осталась я — не смогла.
Вы поймите меня, чужие,
Благодарна за каждый стон,
За какое-то в вас двужилье - 
Так ромашки носить — с добром.
Вы простите мои записки,
И меня вы простите — всю.
Только дан мне один лишь близкий,
Без которого я не могу.
Яблоко
Когда лето кончится, я не буду грустная, 
К концу лета яблоки пахнут, как цветы, 
Пахнут, как волшебные — ты еще почувствуешь! 
Ты еще налюбишься, удивишься ты 
Глянцевому, алому городу. Не саду ли? 
Лиственно и царственно — взгляду горячо! 
Ты пойдешь по улицам, и, как будто падая, 
Теплый листик яблони ляжет на плечо. 
Ты еще насмотришься с крайней, зрелой ясностью - 
Яблоки рассыпаны по земле ручьем! 
Среди них я самое спелое и красное. 
Самое осеннее. 
Самое твое. 
Всем улыбаюсь
Конечно, я всем улыбаюсь,
Мне люди — как будто лампадки,
Светла от них доля земная,
В юдоли не зябко и гладко.
И хочется тем же ответить -
Раскрыть в себе двери до солнца:
«Хорошие, милые, пейте!».
Добро ведь, оно к нам вернется.
Я всем улыбаюсь — хоть взглядом,
А ты где-то дальше и выше.
Но если сейчас ты не рядом,
То, может, хотя бы приснишься?
Красивым и грустным у клавиш
Рояля, лишенного звуков.
И там, где мечты словно яви,
Подашь мне прозрачную руку.
Ведь я улыбаюсь охотно,
Но чтобы открыть в себе двери,
Так нужно держаться за что-то,
Так важно в кого-нибудь верить.
Сказка
Ты мне читаешь сказку.
Милый, а так бывает?
Руки у принца ласковы,
Свет на заре бескраен. 
Птицы поют, и кажется
Сбудется что-то скоро,
Люди взойдут, как саженцы
Добрых больших соборов.
Ты мне читаешь сказку - 
Так тебе просто легче,
Так под ночной повязкой
Раны и язвы лечатся. 
Так тебе забывается
То, что на голом теле
Сердца царит сумятица,
Так тебе жизнь теплее.
Нет уже боли раковой 
Мыслей земных и страшных,
Что смерть находит всякого,
Что мы почти бумажны.
Что в этом мире, Господи,
Каждому — по беде.
Что из последней робости
Старость крадёт людей.
То, что за каждой казнью 
Дети стоят по-братски.
Дети пока не знают,
Дети слушают сказки. 
Сказка
Ты мне читаешь сказку.
Милый, а так бывает?
Руки у принца ласковы,
Свет на заре бескраен. 
Птицы поют, и кажется
Сбудется что-то скоро,
Люди взойдут, как саженцы
Добрых больших соборов.
Ты мне читаешь сказку - 
Так тебе просто легче,
Так под ночной повязкой
Раны и язвы лечатся. 
Так тебе забывается
То, что на голом теле
Сердца царит сумятица,
Так тебе жизнь теплее.
Нет уже боли раковой 
Мыслей земных и страшных,
Что смерть находит всякого,
Что мы почти бумажны.
Что в этом мире, Господи,
Каждому — по беде.
Что из последней робости
Старость крадёт людей.
То, что за каждой казнью 
Дети стоят по-братски.
Дети пока не знают,
Дети слушают сказки. 
Говоришь ему
Говоришь ему: «Ты далёкий 
И тебе не понять меня,
Эту хрусткость резных запястий, 
Этот почерк звенящих трав.
Я, конечно, останусь рядом, 
Я сверну себя на камнях
Твоей голой груди пробитой, 
Чтобы яростней догорать!» 
Говоришь… Мы умеем больно 
Говорить, мы умеем так,
Чтобы пусто в глазах и чёрно, 
Чтобы густо скипалась кровь.
Ты ему говоришь, не видя 
Как сжимается сердце в такт,
Как мужчина устало смотрит 
Взглядом высохших стариков. 
Говоришь, говоришь, не слышишь! 
О чулках, о трудах, о снах
Растекаешься в доме словом, 
Разливаешь тоску на пол!

А он слушает молча, горько, поднимая тебя в руках
К покрывалу большого неба, как единственное из солнц.
Кем бы ты ни был
Кем бы ты ни был сейчас, а я так же вижу:
Маленький мальчик с солнцем в живых ладонях,
Маленький мальчик с солнцем, рассветно-рыжий,
К дому идёт сквозь ночь, и от ночи — сонный.
Это в тебе от Бога. А все, что дальше - 
Только мираж, и немного ещё — усталость.
Маленький мальчик идёт между черных башен,
Как он бесстрашен, но как его солнца мало:
Ночь наступает, кричит сумасшедшей птицей,
В сердце клюёт. Тебе больно? Терпи, хороший!
Надо решиться, пойми, надо лишь решиться,
Ночь ослабеет, уйдет. Да и я не брошу.
Ночь обнимает тебя, ты на ней женился.
Это не важно, я с края тихонько сяду
И среди тысяч открытых тобою истин,
Я буду рядом, мой мальчик.
Я буду рядом.
На холме забот
Я живу на холме забот,
Строю домик из слов и букв,
Между полом и потолком - 
Ожидание твоих рук. 
Между солнцем и светом звёзд
Мои дни пробегают вскользь,
В каждом теплится свой огонь.
Ты замёрз? Приходи, изволь.
Это счастье моё — так жить
И звучать в унисон с тобой,
Подчиняться струной смычку.
Ты устал? Приходи домой.
Приходи залечить всю боль,
Приходи горячо пожить,
Для тебя я храню наш дом,
Полным мига своей души.
Мне тебя мало
Мне тебя так мало — даже когда ты рядом,
Мне твоя трава всё поле души заняла.
Я читаю письма самой звенящей правды
В этих жадно-карих, кажется, добрых, глазах.
Я читаю в них, как садится на плечи солнце,
Как выходит на волю ночь из живой груди,
Я читаю в них, как из слова металл куется,
Как стихи горды и как руки твои тверды.
Я читаю мир. Ну откуда в тебе так много?
От каких корней эта вечность идей растёт?
Я читаю жизнь — до агонии, до восторга,
Я в глаза смотрю — и всё ближе лицо твоё.
И всё ближе, ближе, искренность в зоне риска,
И всё ближе, ближе — воздух здесь огневой!
Я смеюсь в твой рот, как же ты невозможно близко -
В сантиметре, Боже! И как же ты далеко…
Дальний мой
Дальний мой, слышишь голос?
Это поёт тебе время. 
Это взлетает голубь,
Вдруг превращаясь в термин 
Святости или свиста 
Радостного апреля,
Это когда неистов
Цвет голубой акварели. 
Дальний мой, слышишь голос? 
Это поёт тебе сердце. 
Это когда глаголы
В нас начинают петься. 
Это когда ты полон
Словом, и словом — пьян.
Дальний мой, слышишь голос?
Это пою тебе я.
Все нараспашку
То ли всё во мне нараспашку,
Каждый нерв до любви раздет,
То ли в красной твоей рубашке 
Спрятан самый святой рассвет,
Я не знаю, но только чаще,
Милый, милый, смотрю в тебя
И любуюсь звучащей, вящей,
Вещей песенностью огня.
То ли связаны чем-то хрупко,
Всем по нити и по лучу,
Но положишь на струны руки,
Мягко тронешь — и я звучу!
Я звучу — отголоском, эхом,
За тобой — по любой из нот,
Пока Бог не посмотрит сверху
И с улыбкой нам не кивнёт.
Так вот в век наш пустой, болтливый,
То сума в нём, а то война,
Всё плывет по земле молитвой:
«Не бросай. Не смогу одна.» 
Не знаю, кто я
Просто я просыпаюсь утром и не знаю, кто я,
Просто я надеваю юбку, потому что надо,
Просто в каждой книге всегда было по-другому,
По-другому было даже в моих тетрадях.
Я уже полноценный город, на ладони карта
Переходов, метро и стоянок штрафных иллюзий,
Просто хочется научиться мотать обратно
Всю судьбу, как кассету с унылым и скучным блюзом.
Это блажь. Я, конечно, уже никуда не денусь,
Просыпаясь утром телом для новых стадий.
Просто жизнь проходит уже по известным сценам,
Просто жизнь сложилась в какой-то пустой порядок.
Я хочу погасить весь свет и стать всюду лишней,
Я хочу стоять, как в триумфе, в своем распаде
И закуривать. Просто назло. Чтобы вновь услышать
Предначертанный инструктаж: «Вам рожать. Бросайте».
Баюльная песня
Я спою тебе баюльную песню, мальчик,
Успокою стихотворчество на губах.
Ты сегодня слишком мрачен и слишком вкрадчив,
Ты обманчив, ты растрачен судьбой в годах.
Разве больно я целую худые руки,
Разве жжёт моя любовь твой свободный мир?
Милый мальчик, зацелую любые муки,
Милый путник, разотру под рубашкой мирт.
Постелю живые травы. Ты так устал здесь.
Отдохни хотя бы малость, уйми борьбу,
А наутро, когда солнце как лик в окладе,
Собирайся, если нужно. Я всё пойму.
Я пойму, мой милый мальчик, твой век скитальчеств,
Я пойму в твоих глазах всю живую синь,
Я пойму, как понимают женщины, мальчик,
По закону всех любовниц и берегинь.
Made on
Tilda