ТВОРЧЕСКИЙ САЙТ

Аль Квотион

Аль Квотион — истинный мастер прозаических миниатюр и новелл. В нескольких строках он умещает и настроение момента, и философскую концепцию, и характеры действующих героев. Он виртуозно играет образами, яркими эпитетами и оригинальными идеями.

Новеллы и миниатюры Аль Квотиона затрагивают самые разные темы. В каком бы настроении Вы ни были, Вы всегда сможете найти для себя нечто подходящее, будь то веселый рассказ о детстве для поднятия настроения или миниатюра о комнате для философских рассуждений.

Мы приглашаем Вас погрузиться в яркий мир прозы Аль Квотиона.

Проза
Стихи в прозе
Прозаические миниатюры
Стихи в прозе
Великое путешествие
- Ложись рядом, я расскажу тебе. В тот день с человеком случилось великое приключение. Утром он выскочил на улицу из своего подъезда. В еще сонное лицо со всей своей бестолковой силой ткнулась теплая морда ветра. Мокрый нос дождинок скользнул по щеке только проснувшегося человека, и он засмеялся. Так нелепо начавшееся путешествие обещало быть интересным и незабываемым. А какая звучала музыка… Капли-пересмешницы задорно отстукивали ритм по нахохлившимся крышам. Машины пыхтели и неуверенно ворчали свой речитатив. То там, то здесь ритмично постукивали двери. Шарканье ботинок и цокот каблуков были на редкость танцевальными. Даже небо едва слышно с удовольствием поскрипывало в такт. Точнее, небу только казалось, что оно попадает в такт, а на самом деле у него совершенно нет слуха, скрипело оно как-то отдельно и само по себе, но даже этот факт радовал.

— Когда же будет приключение?

— Не перебивай. Оно обязательно будет. Во дворе человек увидел дряхлого шамана. Старик сидел на капоте старенькой зеленой машины, раскуривая самокрутку. Пальцы проворно бегали по худому телу сигареты, привычно повторяя заученные временем движения. Эти пальцы гипнотизировали. Да что там пальцы, у шамана были удивительные руки. В них отражалась вся его жизнь. Не в лице, не в глазах, а именно в руках. Мозоли, ожоги, заусенцы, стертая кожа, выступающие костяшки, какая-то словно врожденная сухость, гибкость, но в то же время скрытая сила — руки шамана были открытой книгой, полной историй этого человека.

— Ты рассказываешь про нашего соседа. Он совершенно не шаман, курит LM и постоянно чинит свою сто лет как бездыханную телегу, реанимировать которую было бы чудом.

— Продолжишь сама?

— Молчу.

— То-то же. Человек сел рядом с шаманом, стрельнул у него одну из самокруток, а потом они говорили. Они разговаривали о многом, но это была не та светско-бытовая беседа, которую можно встретить в любом похожем дворе. Нет, такие беседы можно услышать только на далеком острове, к которому случайной волной прибило ночь. К таким беседам прислушиваются хищные космические пантеры, сужая зрачки звезд. Такие беседы случаются, когда в зное привычного сталкиваются два еще не открытых, диких, уникальных мира.

— Кто-то мне либо заливал раньше, когда сказал, что обсуждал с соседом рост цен, либо заливает сейчас.

— Рост цен… С чего-то же надо начинать? А вот продолжать — совсем не обязательно. Уж что-что, а темы для разговоров мы вольны выбирать сами. Стоит только захотеть. И если я правильно помню, кто-то заливал мне, что будет молчать.

— Я вся — сплошное ухо. И ни слова.

— Всему в этом мире свое время и место. Время мистического разговора, мятой самокрутки в глаголящих руках, зеленого капота и задумчивого шамана прошло. А путешествие — продолжилось. Человек пошел дальше, пока не дошел до странного места. Это был причал ожидания. Тот порог, куда приходят очень разные, не похожие друг на друга люди, объединенные здесь и сейчас одним доминирующим чувством. Все они ждут. Как любой другой причал, он находился возле воды. У долгой, рукотворной, каменной реки, по которой с ревом несутся околесованные корабли. Люди ждали, и человек ждал вместе с ними. Он ждал своего корабля, он угадывал, каким тот будет сегодня.

— Не все люди на остановке ждут маршрутку, я тебя подловила. Кто-то мог прятаться от дождя, или что-то еще.

— Разве ждать можно только маршрутку? Кто-то ждет, когда закончится дождь, кто-то ждет, когда пройдет временная усталость, кто-то ждет, когда жизнь изменится к лучшему. Если будешь отвлекаться, пропустишь самое главное. Потому что к причалу уже пришвартовался корабль человека. И был он похож, не поверишь, на автобус. Но только похож, по сути он оставался тем же кораблем, каким был всегда. Человек ступил на борт, сел в потешное сиреневое креслице и посмотрел за окно. Корабль плавно тронулся, и одновременно пришел в движение весь мир. Он закружился, замельтешил, сорвался с места и… полетел. Сколько было в этом мире! Маленькие домишки с большими окнами, похожие на гномов в очках, дома-великаны с прищуренными окнами-форточками. Обезлиствившиеся фигуры деревьев, словно бы вырезанные из картона абстракционистом. А люди, сколько разных поразительных людей там было — только успевай глотать их взглядом, чтобы поймать хотя бы одну деталь этого разношерстного разноголосого торжества! И надо всем стремительным миром все так же не в такт поскрипывало небо, проявляясь одновременно голубым, розовым, желтым оттенком, и просвечивая белым. Словно необъятный праздничный фонарь Бога, освещающий шумный праздник.

— Я начинаю понимать, за что ты любишь автобусы…

— Главное, чтобы автобусы не полюбили меня.

— Это и есть то главное, на которое ты намекал?

— Не хихич. Слушай. Корабль прибыл на пиратский остров. Человек сошел на землю, порылся в кармане и достал карту сокровищ. Впереди уже маячил тайный схрон, созданный целыми поколениями морских разбойников. Человек усмехнулся, в нем загорелся юношеский, почти детский азарт. А может это был первородный дремучий инстинкт охотника и добытчика. Он вошел в схрон и остановился. Много было всего. Слишком много — и слишком всего. Разноцветные кричаще-яркие этикетки растревоженным роем окружали со всех сторон. Человек почти потерялся, но спасительная карта сокровищ все еще оставалась в зажатой руке. Он раскрыл измявшийся листочек, пробежал глазами по ровным крупным буквам, еще раз огляделся вокруг… То, что казалось бесконечным аляповатым хаосом, начало приобретать логику, систему, форму и порядок.

— Так твоя пиратская карта — это список покупок?! Бедный ты магазинный потеряшка…

— Хватит хохотать! Ориентируясь по карте, ограбив пиратов и набрав два заплечных мешка ценностей…

— Пакета было три и содержимого как минимум одного в списке не было даже близко. Фигово ты, дружок, по картам ориентируешься.

— Ничего подобного. Там был пункт «и какую-нибудь вкусняшку», я его понял именно так. Дослушивать будешь?

— Конечно!

— А потом человек вернулся. В тихой, сонной, молчаливой, но невыразимо прекрасной бухте его уже ждала божественная аборигенка, ради которой он тащил свои мешки, казавшиеся легкими в ожидании ее горячих смуглых рук, ее первобытных страстных танцев. Не смейся. А живот, пахнущий чем-то головокружительно сладким, тропическим… Хватит смеяться. А какие ноги красивые, опять же… Не бей меня подушкой. А какая она сексуальная, когда сражается подушкой… Все, сдаюсь. Человека ждала женщина. Очень нужная, очень важная, очень трогательная и невыразимо любимая. Она ложилась рядом и клала голову ему на грудь. Она не говорила долгих речей о любви, ей просто нравилось слушать, как бьется его сердце. Поэтому его сердце билось для нее.

— Я так люблю твои сказки…

— А вот теперь я скажу тебе самое главное. Это не сказка. Сказка — это серая моросящая беспросветная безысходность за окном. Сказка — это подвыпивший сосед во дворе. Сказка — это унылые уставшие лица людей на остановке и душные дребезжащие автобусы. Сказка — это невзрачный город самоубийц, это быт от работы с презираемым начальником до неуютного дома. Сказка — это вечные склоки, грязь и отвращение ко всему. Сказка — это сотни разбитых корыт и рыдающих над ними старух. Сказка — это нищенство, сиротство и бесприютность мира. Сказка — это безвыходные одиночество и алкоголизм. Сказка — это вся наша скучная антиутопия с молниеносным к ней привыканием. Все это — сказка. Сказка, в которую поверили слишком многие, смирились и сжились с ней, начав считать привычной, единственно возможной реальностью. Но если перестаешь в нее верить открывается правда.

— И в чем же правда?

— А правда в том, что жизнь и есть — то самое великое, невообразимое, восхитительное приключение.

Чувство
— Что ты чувствуешь?
— Тебя. 

Я не способен узнать в тебе человека, никто не способен по-настоящему узнать другого человека, но я понимаю тебя, как свое собственное чувство. Чувство, когда ты приходишь домой, похожее на неожиданное появление звуков музыки на фоне городского шума. Чувство конгениальности прекрасной орнаментики твоих слов, сказанных как будто мне, но на самом деле бесконечно повторяемых небу. Чувство неизбежной жалости и сострадания, когда ты грустишь, или когда тебе больно. Чувство содержательной благодарности, когда ты улыбаешься так — широко, оранжево и только для меня. Чувство усталости, когда ты становишься Арктикой, и чувство цветущего поля, когда ты раскидываешь руки в своем внутреннем полете. Все в тебе, моя девочка: острые неудобные локти, безмятежный сон, исступленный крик ссор или длинная тень от ресниц на страницах открытой книги — все в тебе, моя девочка, становится чувством. Ты сама и есть мое чувство, я испытываю тебя каждую секунду — счастьем, отчаяньем, страстью, обидой, всей кожей, всем сознанием, удивленным и восторженным таким разным, бесконечно долгим и все еще длящимся переживанием. Возможно, я так никогда и не смогу познать в тебе человека, но единственный способ познать чувство — это почувствовать самому. И я чувствую тебя, словно ты мой собственный орган осязания, внутреннее содержание или легкая пыльца на тех цветах, в которые превращаются пальцы, когда ты касаешься их губами. То, что я пытаюсь сказать — неизъяснимо, то, что я проживаю — всеобъемлюще, но, возможно, именно так и должно быть, когда ранее незнакомый чужой человек однажды неизбежно и фундаментально становится твоим самым прекрасным чувством.

Карлик
Если поэзия — тончайшая настройка на свирель собственной души в музыкальных руках божества,
то чтение — еще более тонкая настройка на внутреннюю ритмику сущности другого человека. 
Вернее, чтение могло бы быть, должно было бы быть и было ею,
пока даже его не поглотил гигантский уродливый солипсизм эпохи. 
Марсель Пруст говорил, что только с помощью искусства мы можем покинуть самих себя,
узнать, как другой видит вселенную. 
Все чаще я мысленно возвращаюсь к его словам,
и все чаще перед моими глазами встает новый чудовищный образ - 
маленького безумного человека,
ничтожного жалкого карлика на фоне того, что было когда-то ему дано,
жадно ищущего в бесконечном множестве прекрасных вселенных только себя:
свои скупые искаженные черты,
подтверждение собственных мыслей или чувств, мельчающих день ото дня,
и злобное или отрешенное отрицание всего иного. 
Ищущего признания своей правоты, 
признания своего мнения, 
признания своей востребованности, 
признания своего существования среди прочих карликов,
уже не способных признавать,
более того — понимать и видеть что-либо, кроме своих отражений.
Карлик смотрит в зеркало, истекая мазутными волнами отравленной любви.
Карлик смотрит в зеркало.
Карлик хочет видеть только себя. 
Но если вдуматься, как много в этом забытом — «узнать, как другой видит вселенную»,
какие удивительные открытия и невероятные инопланетные горизонты, 
какой великий рост в Человека стоят за этой фразой. 
Карлик не смотрит во вселенную.
Карлик смотрит в зеркало. 
Гомерически хохочет, клоунски кривляется или корчится в отвращении над дрожащими пейзажами 
чужой боли, отчаянья, любви, поиска, страхов, надежд и стремлений.
Сбежавший от жизни цирковой уродец, 
пытающийся стать собственным шпрехшталмейстером на арене маленьких секунд настоящего.
Искалеченный никому не нужный призрак, 
затравленный одиночеством, созданным его же руками,
потому что в зеркалах нет никого, кроме него,
потому что «вдвоем» — это чуткое чувственное внимание ко всей сложной чужой вселенной,
а не настойчивая тяга сделать ее еще одним зеркалом,
еще одним инструментом ублажения миллиметрового блошиного эго. 
Ничтожное существо со слепыми кротовьими глазками, как мне жаль тебя. 
Какой гигантский невообразимый мир ты потеряешь.
Какое счастье ты никогда не обретешь.
Но карлику плевать на мою жалость. 
Карлик смотрит в зеркало.
Быть вместе
— А что это значит — «быть вместе»?
— Не знаю. Но мне тоже интересно. Давай попробуем? — отвечаю я и сажусь рядом с ней на корточки. Потому что вот он, ее мир — весь, целиком. Целый мир одного человека, но кажется, что я вполне способен уместить его в ладони. Типичный мир типичного социофоба. Она отсиживается дома, потому что все более высокое, чем эти стены, или все более широкое, чем этот пол, пугает ее. Потому что она слишком быстро устает в людных и шумных местах, а людные и шумные места — это любое место, где есть кто-либо, кроме нас. Она зажигает керосиновую лампу и освещает книжные полки. Она показывает мне линии на руках и рассказывает древнюю историю этих линий. Историю, в которой разгораются войны, случаются величайшие драмы и величайшие победы, рушатся империи и открываются новые созвездия. Типичный мир типичного социофоба: каждая линия, черта, прикосновение или шорох — огромная история, авторский многотомник жизни. Мир, в котором все маленькое становится очень большим. 
Что значит «быть вместе»? Хотеть прикоснуться к ее миру? Хотя бы попробовать почувствовать его так, как чувствует она? Или просто сидеть рядом и слушать, слушать, слушать все эти истории. Слушать, потому что это действительно может быть интересным. 
- А что значит «быть счастливым»? Ты счастливый?
— Мое счастье родилось во тьме, оно смотрело в бездну. И с тех пор я не могу обрести иного счастья, кроме счастья демонов, с хохотом сжигающих себя в кострах собственных изуродованных душ. Но костры отгорели. Я болен равнодушием. 
Я рассказываю о счастье и глажу ее по голове. Медленно, ласково, пытаясь вложить всю свою нежность — потому что это единственный язык, возможный здесь и сейчас. Мы в ее мире, я согласен жить по его законам. Я упрямо глажу ее по голове, потому что эту руку в волосах она никогда не сможет выбросить. Это станет частью жизни, частью историй. Однажды она выбросит все — мои подарки, мои фотографии, сметет мои книги со своих полок, но тепло руки на макушке она никуда не сможет деть. Типичная жизнь типичного социофоба. Она запоминает мои чувства, как зверь безошибочно чует и запоминает запах своего дома. Она будет знать меня только по ним, минуя любые слова и поступки. 
- А что значит…?
Я не знаю. Я не знаю ответов ни на один из ее вопросов. Более того, их не нужно знать. Это запрещено законами ее маленького мира. Их нужно прожить и понять прямо сейчас, вдруг обнаружив в себе юношу, только открывающего для себя все многообразие жизни. Что значит «быть вместе»? И я смотрю, как ее пушистая голова лежит на моих коленях, как пальцы осторожно касаются волос. Я чувствую, малыш. Я не знаю, что это значит, но я понимаю тебя. Что значит «быть счастливым»? И я упираюсь ногами в книжные полки, стоящие прямо на полу, смотрю в занавешенное окно, за которым светится и шумит большой незнакомый нам зверь другой жизни. Я не знаю, малыш. Я чувствую. Я понимаю. Наверное, потому что сейчас мы действительно вместе — ты пригласила меня в свой мир, и я смог не разрушить его хрупкие кости и мембраны с запахом сухих цветов и нагретого солнцем дерева. И потому что мы, кажется, счастливы.

Летние места
Мы снова начинаем пробовать все эти летние места:
луга — тебя тянет лечь в траву, но ты боишься насекомых,
реки — тебе хочется купаться, но тебе не нравятся касающиеся ног водоросли,
города — тебя радует, что теперь на улицу можно выйти в домашнем платье, 
но тебя беспокоит, как на это посмотрят прохожие. 
Потом прихожу я и говорю: «Давай все же попробуем».
Давай попробуем эту деревенскую дорогу,
соленую от жары кожу и одуванчики на обочине.
Давай попробуем этот мост, 
узкие доски, запах воды и солнце, пьяно бьющее в голову. 
Я говорю: «Никаких но». 
Я говорю: «Твой рассудок похож на планету - 
я нахожу в нем глубокие шрамы, оставленные метеоритами,
и царапины автомобильных шин на мягкой проселочной почве,
но все эти незначительные»но«не сравнятся с огромным»да«ее морей, пустынь и лесов». 
Давай попробуем. 
Тополиный пух и нагретую в руках упаковку сока,
мелькающие зеленые пятна в лобовом, открытые окна, скорость и музыку,
песок и мелкую гальку в сандалиях, 
пальцы в липком зеленом соке сорванных цветов,
тяжелого жука, на лету ударившегося в плечо,
и ночной хор одуревших лягушек. 
Я говорю: «Давай попробуем ночь»
Я говорю: «Я твой. Я в тебе. Люби меня».
Потому что тебе нужен кто-то, кто скажет это.
Потому что тебе нужен кто-то, кто поверит глазам, минуя слова,
кто-то, кто увидит всю красоту планеты в тебе.
Потому что тебе нужен кто-то, кто будет рядом,
когда ты сбежишь по лестнице в домашнем платье, 
ляжешь в траву или будешь купаться в реке,
кто-то, в ком исчезнут твои «но»,
не позволяющие тебе безрассудно пробовать все эти летние места.

Жизнь мебели
Я наблюдаю за жизнью мебели. Когда в чувствах образуется своего рода коктейль из обиды, злости и печали, зрение начинает избегать любой другой, более активной жизни, вдруг разворачивая фокус своего внимания почти на 180 градусов небытия. 

В моем доме живет книжный шкаф, пестрящий разноцветными и разнокалиберными корешками книг — я сам купил и расставил их, но прочел дай бог половину, на большее, как обычно, хватило только обещаний самому себе при катастрофическом дефиците времени на их исполнение. В общем, все привычно, все точно так же, как и с любыми другими обещаниями. 

В моем доме живет огромное и неуклюже громоздкое кожаное кресло (помню, я купил его именно из-за размеров, мне казалось хорошей идеей забираться в лоно темной обивки с ногами и почти лежать, как на некой полукровати со спинкой и подлокотниками) и самый обычный невзрачный письменный стол — почти бессмертные атрибуты быта, рядом с которыми я сам чувствую себя на редкость мимолетным. Весь я со всеми побочными литературными продуктами маленькой человеческой личности, способной к осмыслению окружающего, синтезу, анализу, даже к чувственному восприятию, что бы ни говорили разочарованные в своих мужьях девицы о недоразвитых эмоциональных способностях мужчин как вида. Собственно, я уже давно утратил интерес к их словам. Я утратил интерес ко многим словам. 

А сейчас я утратил даже само желание видеть или слышать людей. Я пришел к наблюдению за жизнью мебели, понимая, что это временный, но крайне необходимый для меня элемент конкретного дня на фоне конкретного настроения. Настроения антижизни или жизни в самом себе, когда интуитивно очерчиваешь вокруг тела видимый только тебе меловой круг и строго следишь, чтобы в него не попала ни единая живая душа. Ты способен допустить в свою зону близости разве что шкаф, кресло, письменный стол или что-то еще из объектов, плотных и недвижимых, как круп планеты под ногами. Я попал в другое время. Словно бы раньше жил, цепляясь за прошлое, веря в будущее, пока меня не выбросило безмолвной и бессильной рыбой на берег непрекращающегося настоящего, в котором действительно реальны только неодушевленные предметы — именно они всецело царствуют в этом новом мире. И все, что мне остается — расширенными зрачками, замирающими в прострации, наблюдать за их жизнью, потому что от моей собственной не осталось ничего.
Почему
- Почему вы не любите меня? 

А правда, почему? Я могу найти тысячу ответов на этот единственный вопрос. Милочка, все дело в дифференциальной психологии, понимаешь, мы слишком разные, мы не совпадаем ни внутренними ценностями, ни средой обитания. Или все дело в химии, в биологии, мы не сошлись запахом, формулой, двумя вздыбленными молекулами. Или не случился Божий промысел, нам не суждено, не судьба, мы фатально чужие. Или самое примитивное — а почему кто-то должен тебя любить? Дорогуша, в этом мире никто никому ничего не должен, запомни. 

А она стоит, переминается с ноги на ногу, смотрит застенчиво, но в то же время широко, и спрашивает: 

— Почему вы не любите меня? 

Милочка, это инфантильность, тебе же не пять лет, нельзя же настолько наивно, настолько откровенно, настолько просто задавать такие вопросы. На них существуют тысячи ответов, но на самом деле нет ни одного. Не любим. Просто не любим. И знаешь, иногда самим тошно от того, что не любим. Не умеем. Не знаем, как любить тебя. 

А она стоит, утирает моську рукавом, вся лохматая, неряшливая, но целостно прекрасная, как щенок на помойке. Исподлобья зыркает своими голубыми плошками: 

— Ну почему вы не любите меня? 

Деточка, мы сами порой хотим задавать этот вопрос всем подряд. Нас тоже это удивляет — почему нас не любят? Почему не все? Мы ведь хорошие. Это внутренний ребенок жаждет внимания, для этого ребенка не существует никаких сложных логических схем рациональных ответов. Ему просто хочется, чтобы любили. И непонятно, почему нет. И все мои аргументы тебе точно так же будут безразличны, как и мне самому. 

А она ждет — расстроенная, обиженная, искренне не понимающая. Сунула одну руку в карман, нашла там дырку, просунула в нее палец и стоит теперь, ковыряет пальтишко этим высунутым оттопыренным пальцем. Щенок на помойке, детдомовское солнышко. 

— Почему вы не любите меня? 

Потому что мы люди. Потому что у нас есть ответы на все вопросы, даже такие — самые сложные, самые невыносимые. Потому что мы все очень умные. Все очень правильные. Потому что у нас есть руки, ноги, головы, отличные мысли и установки на жизнь, потому что нам тесно в этих руках-ногах-головах-мыслях-установках любить еще и тебя. Потому что мы просто люди. А ты — душа.
Почему
- Почему вы не любите меня? 

А правда, почему? Я могу найти тысячу ответов на этот единственный вопрос. Милочка, все дело в дифференциальной психологии, понимаешь, мы слишком разные, мы не совпадаем ни внутренними ценностями, ни средой обитания. Или все дело в химии, в биологии, мы не сошлись запахом, формулой, двумя вздыбленными молекулами. Или не случился Божий промысел, нам не суждено, не судьба, мы фатально чужие. Или самое примитивное — а почему кто-то должен тебя любить? Дорогуша, в этом мире никто никому ничего не должен, запомни. 

А она стоит, переминается с ноги на ногу, смотрит застенчиво, но в то же время широко, и спрашивает: 

— Почему вы не любите меня? 

Милочка, это инфантильность, тебе же не пять лет, нельзя же настолько наивно, настолько откровенно, настолько просто задавать такие вопросы. На них существуют тысячи ответов, но на самом деле нет ни одного. Не любим. Просто не любим. И знаешь, иногда самим тошно от того, что не любим. Не умеем. Не знаем, как любить тебя. 

А она стоит, утирает моську рукавом, вся лохматая, неряшливая, но целостно прекрасная, как щенок на помойке. Исподлобья зыркает своими голубыми плошками: 

— Ну почему вы не любите меня? 

Деточка, мы сами порой хотим задавать этот вопрос всем подряд. Нас тоже это удивляет — почему нас не любят? Почему не все? Мы ведь хорошие. Это внутренний ребенок жаждет внимания, для этого ребенка не существует никаких сложных логических схем рациональных ответов. Ему просто хочется, чтобы любили. И непонятно, почему нет. И все мои аргументы тебе точно так же будут безразличны, как и мне самому. 

А она ждет — расстроенная, обиженная, искренне не понимающая. Сунула одну руку в карман, нашла там дырку, просунула в нее палец и стоит теперь, ковыряет пальтишко этим высунутым оттопыренным пальцем. Щенок на помойке, детдомовское солнышко. 

— Почему вы не любите меня? 

Потому что мы люди. Потому что у нас есть ответы на все вопросы, даже такие — самые сложные, самые невыносимые. Потому что мы все очень умные. Все очень правильные. Потому что у нас есть руки, ноги, головы, отличные мысли и установки на жизнь, потому что нам тесно в этих руках-ногах-головах-мыслях-установках любить еще и тебя. Потому что мы просто люди. А ты — душа.

Аль Квотион
Баллада о четырнадцатом человеке
Он пытается быть живым ровно в той степени, чтобы на день рождения получать ненужные открытки от незнакомых пользователей соц.сетей, как-то попавших в список друзей и в указанный день получивших уведомление; чтобы, расплачиваясь в магазине, пожелать хорошего дня кассирше и уйти, не дождавшись ответа; чтобы ограничиваться в общении со знакомыми стандартными заученными фразами, не вдумываясь в них ни на секунду; чтобы, заказав такси, сесть на заднее сидение и полностью исчезнуть в симбиозе темноты вечернего города, мелькания огней и музыки в наушниках, не чувствуя себя ни виноватым, ни обязанным поддерживать беседу со скучающим шофером. То есть он пытается быть живым именно в той усредненной степени, чтобы остаться предельно незаметным, чего никогда не удается слишком живым или слишком мертвым — и те, и другие всегда привлекают чрезмерное внимание, к которому он совершенно не готов. Из всей огромной потенциальной жизни ему хватает пары довольно прибранных комнат, в которых он танцевал, плакал, занимался любовью и читал книги, в которых каждое его переживание впечаталось в стены, заползло под обои, забилось между ворсинками ковра, пропитало собою вещи и воздух, став чем-то немыслимо вечным и легко возрождаемым для повторения — достаточно всего лишь вдохнуть поглубже витающий здесь призрак настроения, и вся сущность моментально отзовется на прошлые мысли и чувства, которых, как ему кажется, не так уж и мало. Он смотрит из окна на людей, верящих, что они еще меняются, что они еще способны измениться, и думает, что будет с этими людьми, когда они сперва дорастут до самих себя (если они молоды), а потом и до понимания, что годы проходят, а они остаются теми же и, скорее всего, это все — их предел, финальная точка, теперь уже полностью законченная картина. Он внимательно смотрит на людей, потому что каждый из них невольно является неоспоримым подтверждением его собственной завершенности, смертности и заменяемости. Он ведет понятный только ему счет, а потом пишет — баллада о четырнадцатом человеке, о двадцать третьем, о тридцать седьмом, но в конечном счете пишет баллады только о себе, никого не обманывая, считая личностную индивидуальность — одним из больших мифов человечества. Он сам — сорок восьмой или пять-миллиардов-третий человек, посвятивший свои силы тому, чтобы удержать собственную жизнь в нужной степени — ультимативное заявление о том, что со всеми нами что-то не так. Но разве можем мы иначе?
Аль Квотион


Крабы
На берегу Аравийского моря живут маленькие светло-песочные крабики, не больше монеты. Они роют норки, прячутся в них от набегающей волны, размывающей берег, роют снова и снова, снова и снова, а волны так и не заканчиваются, разрушая их жилища. Я лежу на песке, наблюдаю эту возню и думаю, что если бы у крабиков была религия, то это была бы вера в Великое Замирание Океана. Вера в грядущий день, когда новая волна застынет мокрым массивом, не коснувшись песка, и тогда закончится бессмысленный, бесконечный труд, изначально обреченный на уничтожение. Закончится песчаная сансара, неподъемная, однообразная, заочно проигранная война с настоящим. Я тоже лежу на берегу, я тоже темно-песчаного цвета, я тоже рою свою норы, раз за разом наблюдая их гибель. Мы почти похожи с этими крабами — мы одинаково вслушиваемся в волны и строим свои жизни из песка. И на протяжение многих веков у каждого из нас, краба или человека, вера в свое собственное Великое Замирание Океана, чьи волны никогда, никогда не останавливаются.
Наши скандалы
Наши скандалы — это не ругань, это истошный крик. Не мужской, не женский, нечеловеческий вой, слыша который, одни соседи начинают истово креститься, другие нервно звонят в полицию, а третьи, выругавшись, равнодушно вставляют беруши, привычно ускользая от сторонних реалий и чужих проблем во внутренний самолюбящий и самоласкающий себя космос. Боги, слышали ли вы когда-нибудь ненависть в крике «будь со мной!»? Слышали ли вы оглушительную любовь в крике «будь ты проклят!!!»? Я слышал. И теперь не могу спать по ночам. Не могу собрать себя по частям. Всегда не хватает какой-то части — части понимания, части иронии, части внимания, части великодушия, части участия. Самых мелких частей, вроде бы незначительных, не фундаментальных, но черт, без них вся жизнь превращается в шелуху, в помойную мусорную отрыжку на задворках города, в пьяных мужчин в барах с дешевыми нимфетками на коленях, в остервенело презирающих все человечество растрепанных изношенных женщин, видящих себя (но уже не способных стать) нимфетками на коленях мужчин. И все они, мужчины и женщины — с большими принципами, с большими идеями, с большими органами мышления или чувств, с большими руками или глазами и совсем уж огромным самомнением. Не хватает только маленьких частей. 
А потом крик обрывается. По нашим телам бессильным больным младенцем карабкается шепот, даже не шепот — какая-то полумертвая карикатура на шепот. Карабкается вверх — по дрожащим рукам, по тяжело дышащим (словно бы после долго бега) телам, по бесстыжим вяло опустившимся (словно покорно и позорно признающим поражение) плечам, по булькающим шеям, судорожно сглатывающим все возможные застрявшие комы разом. Шепот скрюченными холодными пальчиками цепляется за губы, мизинчиком отодвигая их уже не спорящую мякоть, просовывает прозрачно-бледную лысую головенку в уши, вползая внутрь, словно это его единственный шанс выжить, единственная еще не ставшая ядовитой среда обитания. Безжизненный шепот. Чуждый всему в этом мире. Обреченный. Уже человеческий, но так может говорить разве что человек с разорванным брюхом и выпотрошенными на грязный пол потрохами — собирая на последнее слово все оставшиеся силы, которых все равно безнадежно не хватает. Собирая с пола, заляпанного собственной кровью, маленькие потерянные части себя, которых так ему не доставало. И тем самым — завершаясь.

Поздравляю
Такая жизнь. Опрометью мчатся месяцы с красивыми именами. Ни на кого не оглядываясь, мчатся быстрые короткие года, в финале своего выступления, уже под занавес срывая с нас, словно аплодисменты, словно лепестки с цветов — общий гул «с наступающим». С прошедшим. С уходящим. С тем, который уже не вернется. С тем, который обязательно будет. Мы провожаем одних актеров и приветствуем следующих. Мы влюблены в их игру — она широка и убедительна. Она звучит громко, ясно, пронзительно, она отдается в нас больно и счастливо. По сути она все, что было, есть и будет у нас. Поздравляю с эпилогом. Поздравляю с увертюрой. С отзвеневшим пением. С нарастающим звуком. Мы поздравляем друг друга, эти поздравления похожи на тонкие жадные пальцы, хватающие за запястья — так мы тянемся к другим, так мы становимся ближе. Это то, что нам необходимо — быть рядом, чувствовать, что мы не одни. С годом. С месяцем. С секундой. Ты здесь? Скажи, ты здесь? А я все еще здесь? Ты слышишь меня? Поздравляю, поздравляю, поздравляю!

Вот ключ
Вот ключ, держи. За дверью — моя жизнь. На книжных полках справа — многотомники мыслей и идей, большей частью самоанализ и посредственные литературные эксперименты. Все на полки не поместились, поэтому предположения об устройстве вселенной, диагностику духовного регресса общества и маленькую мыслишку в мягком зеленом переплете о починке сломанного кондиционера пришлось свалить на полу. Тот слегка корявый фикус в углу с пожелтевшими нижними листьями и новыми сильными ростками — моя любовь. Как обычно, забыл ее полить. Вот эта балка — это мой внутренний стержень. Тряпки, которые я сушу на ней, соответственно, мои вечные сомнения, пара десятков непреодоленных пороков, осознание собственного несовершенства, а то синее, похожее на прожившую долгие лета скатерть — надежда. Два сомнительных брата на диване, хохочущих и пихающих друг друга локтями, экстравагантно одетых, молодых, упрямых, с горящими пронзительными глазами — мое шальное безумие и мой, ставший с годами чересчур ироничным, здравый смысл. В окне — пестрые, яркие, быстро меняющиеся пейзажи тяги к путешествиям, а грохот из спальни — это страсть в слепом порыве опять что-то уронила. Осторожней, здесь ступеньки дней. Лестница совершенно неудобная, каждая ступенька своей формы и размера, никакой логики и никакого постоянства — зато не бывает скучно, никакого болезненного монотонного привыкания. В целом, дом большой, я сам еще не успел осмотреть все, хотя находил даже тайные коридоры и спрятанные комнаты, как в старинных замках. Я даже видел в одном из коридоров рельсы и прогромыхавший по ним купейный поезд. В общем, вот ключ, будем исследовать мою жизнь вместе. Не забудь оставить старенькую обувь прежних иллюзий и однообразных будней в прихожей. Наслаждайся приключением. 

Мировой океан
Я тону. Возможно, я живу под водой. Каждую ночь мне снится мировой океан. Нет, сны разные, они не повторяются, но каждую ночь в них неизбежно входит мировой океан. Это не тот океан, который способен раскинуться от берега до берега и без устали разбивать горбы волн о сутулые плечи-берега любовницы-земли. Этот океан в каждом море, в каждой луже, в каждой капле воды из-под крана. Но вместе с этим раздроблением на источники и колодцы, брызги и облака пара — он ужасающе един. И он снится мне. Раз за разом. Словно между нами неразрывная связь, прочнеющая с каждый годом, с каждым днем. Утром я просыпаюсь, забывая свои сны. Но потом я включаю воду. Я вижу капли дождя на окне. Я читаю слово «вода» в книге. Даже самое обычное печатное слово или слово, написанное от руки, и вся явь, вся реальность грозно искажается во мне, я снова слышу дыхание и голос мирового океана. Это уже не сон, это почти безумие. Потому что день за днем я безнадежно, даже с каким-то потаенным ликованием, тону. И песок уходит из-под ног, и волны мощными ударами разбиваются о грудь (вторая, третья!), и волны поднимаются высоко над головой (шестая, седьмая!), пока не кончится дыхание, пока не кончится дыхание (девятая!) пока… Потом дыхание наконец заканчивается, и все вокруг становится правильным.

Котлеты
Мне около тринадцати лет. Я обижен на всех, никто меня не понимает. Я ухожу из дома. Собираю самые важные для себя вещи — недочитанную книгу и кассетный плеер (кассету я записывал сам, многие песни в ней наезжают друг на друга. Я записывал так, чтобы не было пауз, и запросто стирал долгие музыкальные вступления и окончания песен, считая их лишними, главным образом вслушиваясь именно в тексты). Бабушка в той же комнате старательно гладит белье, почти не обращая на мои сборы внимания. 
— Уходишь? 
— Да! 
— Опять навсегда? 
— Да! 
Она пожимает плечами и продолжает водить утюгом: 
— Хорошо. Обед в пять, будут котлеты. 
Ничего не отвечая, я ухожу. Ухожу из дома навсегда не в первый и не в последний раз. Выходя за калитку, оглядываюсь по сторонам и придумываю — куда же я уйду навсегда. В лес! Буду жить в лесу, построю себе шалаш, наберу грибов и ягод — с запасом на зиму. Или прямо пешком уйду в другую далекую страну, наверное, не так это и далеко, не так сложно, особенно сейчас, когда лето, отличная погода, а у меня такие удобные кеды. Или пойду в город, устроюсь там на работу и сразу стану взрослым и самостоятельным. С такими рассуждениями я дохожу до ближайшей поляны или пригорка, залитого солнцем, жужжащего стрекозами и кузнечиками, сажусь в траву и включаю музыку. Под музыку планировать собственное будущее намного веселее, появляются в этом эпизоды некоторой книжности — стану героем, буду любить красивейшую из женщин, в одиночку выиграю и остановлю страшную войну, построю собственный город, полечу исследовать новые миры! Будущее становится очень захватывающим, красочным, хочется попасть в него как можно скорее. 
За этими мечтаниями я забываю про время. Сижу в траве, улыбаюсь мыслям, а большое солнце медленно и лениво проползает надо мной по небу. Живот начинает бурчать. Вытягиваю тонкие соломки травинок, жую самый кончик — мягкий, белый, сладковатый, отчего живот начинает булькать только сильнее. А предательские мысли от строящихся городов и космических ракет переходят в совсем другое русло, к бабушкиным словам «будут котлеты». Гоню их, но они настойчиво возвращаются. Я уже начинаю даже видеть эти злополучные котлеты, зарумяненные, поджаристые, ароматно дымящиеся, посыпанные укропчиком, запревшим от жара. На вспотевшей тарелке, по краям которой блестят капельки оседающего пара, иногда быстрыми ручейками стекая к краям золотого облака картофельного пюре. Эти мысли полностью захватывают мою голову, и пока я вяло борюсь с ними, сдавая позицию за позицией, ноги, оказывающиеся куда мудрее головы, поднимают меня и направляют верным направлением. Прихожу в себя и возвращаюсь в реальность уже стоя возле нашей калитки. Издали приветливо лает пес. Уходить куда-то теперь больше не имеет никакого смысла, поздновато, да и желание прошло. Открываю калитку и, смущенно понурив голову, бреду в сторону кухни. Завтра я снова обязательно попробую уйти. В этот раз — точно навсегда. И вернусь к обеду, до того, как моя все понимающая бабушка начнет волноваться.

Подпись
Подписываю книгу. Это словно бы наблюдать в замочную скважину за жизнью людей. Прищуриваешь глаз, заглядываешь в прорезь — а оттуда бьет свет, кажется, за той дверью разгар лета, взлетает в воздух легкая белая ткань — то ли шторы, то ли платье невесты, и кто-то смеется — слышен мужской и женский смех, такой счастливый, такой беззаботный. Юноши покупают книги своим избранницам, просят меня: «напишите, пожалуйста: Для рассветной девочки-счастья. Верь в чудеса!». Просят и улыбаются. Они видят в этот момент не меня, а своих рассветных девочек. Улыбаются, как мальчишки: наивно, слегка смущенно, почти девственно. Потом хватают книжку и летят — дарить радость и от этого — тоже радоваться. А я смотрю им вслед, словно бы случайно еще раз заглянувший в чью-то потаенную жизнь и нашедший там островок обычной человеческой любви. Вот что значит подписывать книги.
Она умирает
Она умирает медленно, никуда не спеша, обрамляя свои дни легкой изысканной и огромной скукой, словно бы в скуке есть философские изыскания и почти эротичная печаль на кончиках губ. Она смотрит в себя, листая множество мыслей, страниц, ажурных, беспомощно слабых чувств, ищет ответы на все вопросы, но ничего не находит, заочно уверенная в собственной мудрости. Она избегает силы рук и грязных луж с отражением слишком насыщенного солнца. Она любит мягкие диваны темно-бордового оттенка хорошего вина, ее называют светской и утонченной, но она не может построить ни одного дома, потому что на стройках века всегда слишком много пыли, способной испачкать белые шелковые перчатки. Мать без детей, она баюкает в колыбели собственную инертность, находя в ней выдуманную глубину, ругая молодое, крепкое, сбитое и грубое поколение, поколение, не читающее ее книг, поколение, не носящее ее кружев, поколение, которое наследует землю. Она говорит: «так я живу», но на самом деле она умирает.

Твой поэт
Если бы твой поэт был простым человеком, возможно, он жил бы в городской квартире, ужиная в кресле возле окна, ставя тарелку с яичницей рядом с пепельницей. Возможно, он был бы женат, и жена не читала его стихов, часто выбрасывая в мусорку рукописи на салфетках. Она бы ругала его за бесполезную трату времени и за недостаток внимания к насущному: к ее теплым голодным формам и нежным сварливым чувствам. Возможно, поэт бы пил кофе по вечерам, капая в него спиртное, жаловался соседке на ноющую боль и хронический кашель — свое нажитое бытовое наследство. Возможно, его бы раздирали мигрени, и жена шла к холодильнику, чтобы достать оттуда крупные кубики льда, сложить в старый непригодный шарф и осторожно прикладывать к его вискам. Возможно, собственные дети его бы не слушались, потому что он проявлял к ним чрезмерную мягкость, но слушал бы кто-то другой, незнакомый, считающий его поэтом. Возможно, что долгота его дней — пепельница, шарф со льдом, наброски в мусорке, приобрели бы больший житейский трагизм, чем иной расстрел — быстрый и решающий. Возможно, он часто говорил бы глупости или что-то странное, легко пропускаемое мимо ушей его близкими. Возможно, он мечтал бы совсем о другом, но неизбежно принимал любую данность, шелушащуюся, как нездоровая кожа на лбу времени. Возможно, он бросил бы литературу, смертно устав нести свою собственную голову. Все бы могло быть так, если бы ты только давала право твоему поэту быть простым человеком.

Литература
Литература — она как семейная жизнь. Читаешь книгу и влюбляешься до дрожи. В язык автора, в его образы, во вложенный им, понятный тебе до духовного родства смысл или глубину настроения. Читаешь одну книгу, вторую, засыпаешь, запустив пальцы в лохматые страницы. Просыпаясь, ласково улыбаешься обложке. Предвкушаешь. То есть создаешь некое пространство гармонии, зону принятия, нужности и незаменимости. Покупаешь книги снова и снова, но… В какой-то момент, читая одну из них, ловишь себя на том, что все стало другим. Все испортилось. Очуждело. Словно бы человек писал только для тебя, а потом вдруг начал писать для кого-то другого, незнакомого. Ты расстраиваешься, обижаешься, ты не понимаешь — он же может, может писать так тепло, так близко, почему не делает этого? Почему перестал? Начинаешь злиться, поругивая бывшего любимым, а теперь изменившего тебе писателя. Дальше все как у взрослых — развод, раздел имущества, девичья фамилия. Пару месяцев поднывающей тоски, и на горизонте появляется новый литературный бойфренд. 

Я тоже морщил нос, когда выбранные мной авторы внезапно делали поворот на своем творческом пути или, наоборот, оставались прежними, не успевая за моим собственным ростом. Пока не стал одним из таких авторов. Вечных изменщиков, если метафорически — то хранящих на книжных полках целые мешки обручальных колец с рук бывших партнеров по чтению. Я стал больше понимать, смотреть другими глазами. И теперь, когда рвется моя настроенчески-духовная связь с очередной честно прожитой книгой, я тихо улыбаюсь и шепчу благословение вслед высокой душе, уходящей в свое, ведомое только ей, но всегда такое необходимое странствие. 

Типичный поэт
Вот так и бывает: приходит к тебе какой-нибудь типичный поэт. В карманах — острые камни и мятые птичьи крылья, на рукаве рубашки карандашом нацарапаны придуманные на ходу рифмы — чтобы не забыть, жилка на шее дергается, но кажется, что в такт внутренней музыке. В общем, обычный на вид человек, разве что глаза выдают, глаза его — тонущий корабль, сквозь пробоины которого хлещет в трюм океан. И ничем, никогда этот океан не вычерпать. Да и вычерпывать — совершенно не нужно. Приходит такой вот поэт и тащит тебя, например, гулять. Сопротивление совершенно бесполезно, он найдет убедительные слова, он в целом с легкостью находит любые слова, словно гортань его изнутри покрыта томами книг, словарями, клинописью. Вы с ним шатаетесь по городу. Ты родился в этом городе, он изучен тобой вдоль и поперек, знаком до каждого столба и до каждой облезлой бродячей кошки, знаком до привыкания, до ломки, до тошноты и повальной скуки. Но ты идешь с поэтом по опостылевшим улицам и понимаешь, что в ребрах этого человека застрял весь мир. Что мир этот намного больше, чем ты знал. Идешь, а поэт тебе рассказывает внутреннюю структуру бетона, как фундамента духовосприятия мягкого живого человека в твердой оболочке городских стен. Там, где ты всегда видел только бетонную стену да матерные лозунги маркером на ней. Вы просто шляетесь по улицам, а жизнь вдруг раскрывается мириадами новых граней и значений. Этот олух поэт становится для тебя проводником, первоискателем подлинных картин там, где ты знал только бессвязную мазню. Именно за это ты будешь ненавидеть пришедшего к тебе однажды поэта. Потому что он уйдет. И унесет с собой показанную тебе вселенную. А уходя, обречет тебя смотреть на улицы, на прохожих, на корявые деревца, на бетонную стену, пытаясь снова и снова найти в них что-то большее. Он уйдет, оставаясь драгоценным истоком для самого себя, но тебя проклиная жить твоей прежней жизнью, которая никогда уже не сможет принести удовлетворения. Потому что ты уже видел иное. Потому что теперь ты знаешь. В связи с этим я запираю двери перед каждым поэтом. Я не хочу умирать. 

Ощущение друг друга
Она говорит: «мы живем, полностью поглощенные ощущением друг друга». 
Внешнего мира не существует. Не существует стран, континентов, народностей, новостей, культуры, политики, общества, человечества. Не существует нагнувшихся к морю пальм, черных автомобилей, колец Сатурна, не существует даже сломанного стула без спинки в соседней комнате. Не существует никакой соседней комнаты. Не существует другого мира, кроме этого большого кресла, на котором маленькая женщина лежит на моей груди, теребит пальцами пуговицу рубашки и говорит очень большие слова. «Ощущением друг друга». Ее дыхание тяжелое, усталое, но горячее — кажется, что таким дыханием можно обогреть весь город в декабре или зажечь костер на привале. «Ощущением». Я только учусь ощущать, она учит меня. Изучаю подушечками пальцев ее сжавшуюся в комок слабость, беспомощность и нежность. Нахожу шершавую мягкую ткань легкого свитера, почти неразличимые глазом тончайшие прозрачные волоски на виске, нахожу пальцами ее пересохшие губы, каждую трещинку на них, голос и молчание. «Ощущением друг друга». Только так, это очень, очень важно — «друг друга». Без этого общего, напряженного, внимательного порыва, протянутого от человека к человеку, скорлупа вокруг нас треснет, и внешний мир обрушится во всей своей огромной широте и громкости. Мы потеряемся, нас смоет волнами шума и света, растащит по разным берегам, по делам, по большим и маленьким неизбежностям. Все это, конечно, очень скоро произойдет, обязательно случится с нами. Просто, Господи, пусть не сейчас, не в это мгновение, когда она говорит: «мы живем, полностью поглощенные ощущением друг друга», а мне так хочется в это поверить.

Настоящее
Давай сделаем так — будем писать только настоящее. Это большие вечные истины затасканы и вторичны, а настоящее всегда зашкаливает, всегда полно неповторимых образов, проживаемых только сейчас. Настоящее не повторится. Твое настоящее не сможет повторить никто. А вот прийти к мысли, допустим, о вреде курения или пользе добрых дел способен почти каждый. Давай, для начала, определимся, что маленьких незначимых событий не существует. И где бы ты ни был, что бы ты ни делал — все стоит внимания. Для литературы — вдумчивого анализа. Тем более если от этой литературы за милю несет поэтищиной. Предположим, ты сидишь в кресле перед монитором. Сидишь уже пару часов, гоняя чаи в поиске каких-то новых идей в себе. У тебя затекла спина и начала ныть. Прекрасно. Боль — это общее понятие, принадлежащее всем. Боль в затекшей спине сейчас — только твоя. Она имеет свою уникальную форму, свое собственное слово. Она может быть горячей или холодной, она может, как фикус из горшка, расти из безыдейной пустоты в твоей голове, медленно барахтая ластами нытья в ленивом поиске вдохновения. У нее есть свой смысл, своя очень интимная, властная и откровенная суть. Свой духовный образ рождения бесплотной идеи из твердого позвоночника больной спины. А если не ноет спина, то под замерзшими босыми ногами остается плитка пола, за окном — городской гомон, в мониторе — веселые рожи друзей и огромный размах реальности вокруг, как сумма бессчетного количества тем, как рог изобилия пищи для ума и беспрерывное открытие жизни во всех ее ипостасях. Давай сделаем так. А то, знаешь ли, так надоело читать в каждом новом письме одно и то же.
Звездная система
- Ты когда-нибудь чувствовала себя звездной системой? 

Улыбаюсь. Обнимаю ее со спины, уткнувшись лицом в поистине весеннее разнотравье волос в долгом-долгом поцелуе в макушку. Настолько долгом, что это уже не поцелуй, а нечто другое, чему не дано определений, но явственно живущее в людях. А макушка ее горячая, как солнце. И это — звездная система. Потому что моя жизнь — это свобода и камень, это пронзительный ветер на вершине горы и пощечина неба. Это такси возле дома, вызванное ранним зимним утром, это парсеки событий, слов, лиц и крошащейся под ногой гальки обезлюдившего Финского залива. Открытые нараспашку окна, в которые оползнем валятся звезды, и человек на неразобранной кровати, пишущий во сне стихи. Моя жизнь — широкая орбита, по которой этот человек медленно плывет, не просыпаясь, не слыша камнепада звезд в распахнутом окне, но неизбежно чувствуя замерзшие пальцы ног и рук, упирающиеся в космос. 

Но я все же целую ее лохматую макушку, горячую, как солнце. Как солнце, безраздельно и торжественно царящую в зените моей звездной системы, согревающую и наполняющую жизнью каждый заиндевелый камень внутренних планет. Смешную кудрявую макушку, заслонившую собой наморщенный веснушчатый нос и розовые щеки. Я спрашиваю ее: 

— Ты когда-нибудь чувствовала себя звездной системой? 

Потому что где бы ни проходила моя орбита, я снова и снова возвращаюсь, чтобы еще раз поцеловать эту девчонку. Ведь она — эпицентр моей собственной души. 
Люди
Порой шаркаешь ногами по улице (знаете, так устало, как человек после тяжелого труда), хмуро из-под бровей смотришь вокруг и думаешь, что люди ожесточились. Что люди стали злее. Стали равнодушнее. Что проходящая мимо женщина в тяжелой шубе в своей занятости скорее пройдет по тебе, чем протянет руку, если ты упадешь. Что угрюмый мужчина на остановке наверняка толкнет локтем, не глядя, пробивая себе путь к вожделенной замызганной двери автобуса. Думаешь, что люди стали чужими друг другу. Как будто что-то во всех нас треснуло, сломалось разом и уже не подлежит ремонту. Как будто весь город стал сутулым, ворчливым и тоскливым, как будто он перестал быть для живых. Перестал быть для нас. Порой так бывает. Но когда такие мысли приходят мне в голову — я встаю на защиту этих измученных людей, я сражаюсь за них с самим собой. Именно эти равнодушные люди пускали меня на ночлег, когда некуда было идти. Именно эти ожесточенные люди кормили меня, когда я был голоден. Именно эти озлобленные люди открывали мне двери, хватали с силой за плечо: «Держись!», оказывались рядом, если было тяжело. Именно эти люди, именно они. И кажется, что если именно сейчас, когда апатия сковывает мышцы, когда серая пелена опускается на глаза, я не восстану за каждого, я не дам этот бой, то все исчезнет, то жизнь не сможет больше прорасти в наших душах. Поэтому я раз за разом сражаюсь за нас. И знаю точно, что в этом не одинок.

Восьмой март
Я люблю тебя за то, что ты пишешь: 

«Пусть это будет не восьмое марта, а восьмой март. Пусть сегодня мне снова восемь лет, я сижу на коленях матери, и она заплетает мне косы. Ее руки пахнут мимозой, ее теплые и до щемящего родные руки пахнут мимозой, которую подарил отец. Ее руки и есть — весна. За моим окном восьмой март. Всего лишь восьмой, это значит, что папа подарит мне велосипед, я еще никогда на нем не каталась. Я еще никогда… Я столько всего — еще никогда, а воздух пахнет свободой и пением птиц. За моим окном восьмой март, скоро я сорву подснежники, сорву одуванчики, наплету венков, подарю их кошке Маруське. За моим окном восьмой март. У меня друзей — весь огромный мир. У моих друзей родники-глаза. За моим окном восьмой март.» 

Я люблю тебя за то что, что ты перестанешь писать. Ты допишешь свою заметку и вытрешь слезы. Навестишь свою мать на кладбище, принесешь ей тюльпаны. Рядом папа лежит — он всегда хотел быть с ней рядом. Вытрешь слезы и станешь девочкой в белом платье. Ты пойдешь на улицу, пряча под сердце время. Ты пойдешь по улицам — болящая, уставшая, стаявшая, но оставляя за собой в следах на асфальте свой самый честный и радостный восьмой март.

Моя поэзия
Моя поэзия — оправданная боль. В ней ранее понимание и запоздалое раскаяние — все, для кого я сегодня пою… Все, для кого я… Все исчезнут. Однажды руки женщины, которые я целую, станут пахнуть мокрой землей, такой искупающе-осенней. Однажды мой самый близкий друг ляжет, закроет глаза, и на груди его заколосится пшеница. Однажды теплая щечка моей дочери со смешливыми ямочками… Господи. Все, о ком я пою. Все, кого я пою. Все. И ты, кого я даже не знаю. Слышишь меня, далекий человек? Мне больно за земную красоту твоих дней и их безысходную конечность. Мне больно за твое защемившее сердце и за открытую, полную веры в будущее улыбку. 
Я кричу тебе — живи!
Я молюсь за тебя, живой человек!
Но я стою у окна, курю и листаю страницы жизни, в которой живые люди превращаются в печатный текст, в запись голоса и в пачку фотографий. Живые люди превращаются в предмет. Живые люди…
Господи, позволь мне с ними. 

Сквозь твои глаза
Если смотреть на мир сквозь твои глаза, то лестничные площадки становятся лестничными площадями, и ты ходишь по ним на цыпочках — чтобы соседи не узнали о твоем существовании. Потому что у соседей неприятные голоса, неприятные лица, потому что с соседями ты можешь разве что спиться и никогда не узнать, что твой двор в четыре утра звучит как кельтский фолк. Если смотреть на мир сквозь твои глаза, то я, наверное, похож на пустую бутылку из-под вина, от которого десять веков назад тебе было весело. Ты облизываешь горлышко, делая вид, что целуешь губы. Но ты просто пытаешься вспомнить вкус уже выпитого в одной из мириада реинкарнаций твоей души. Если смотреть сквозь твои глаза, то мир похож на мультфильм — он не кажется правдой. Он кажется нарисованным: фломастером улицы, люди карандашом, машины красками. И когда эта графика сталкивается с акварелью, когда художник пачкает ватман красным, то можно не плакать, поскольку и ты всего лишь набросок. Если смотреть на мир сквозь твои глаза, то можно забыть обо всем и сесть на бордюр, или сесть на асфальт, пачкая джинсы, а после ждать, когда все вокруг закончится. Поскольку жизнь — это скорее вымысел, обманка органов чувств, бутафория зрения. 

Я пишу заметки, мне сложно назвать это как-то иначе — литература кажется пафосной, а посты для блога — нищенством. Я пишу уже для того, чтобы просто чувствовать. Чтобы из фантомного среза реальности становиться материальным человеком в теплом халате и с чашкой горячего чая. Материальным человеком на материальной кухне, где ты сидишь на столе, болтаешь ногами в вакууме, улыбаешься и спрашиваешь: «почему ты стал таким мертвым и таким счастливым?» 

Все просто, малыш, все до банального просто — я уже восемь лет смотрю на мир сквозь твои глаза. 

Новая поэзия
То, что сейчас по привычке считают поэзией — это черные квадраты Малевича, это Эрнст Фукс в 3D графике или синие круги под глазами от нервно-прожитого и верно-выдуманного. Это драная тряпка, за которой стоит человек, выворачивая себя наизнанку — чтобы быть красивым. Потому что просто человек, как есть, становится скучным. Это не смысл, украшенный аллегорией, а метафора, которую смысл только портит. Это словопробы — давай выживем в этом виженари, активированным углем строки на своем мониторе ликвидировав последствия — боль из глубокой комы и желание из новых книг сложить костры инквизиции, вставить в них столбы и привязать к ним новых поэтов (моя будет гореть одной из первых в том костре, в котором я проведу переучет собственных ценностей). Потому что от того, что сейчас называют поэзией, твое глазное яблоко, из перезрелого фрукта превращаясь в планету, выходит на орбиту и начинает вращение в сосудисто-красном астероидном кольце сломанных антител, пока не взрывается к чертовой матери.

Иней
Помню, как в детстве, когда по улицам снежным хрустом проходили косматые братья — зимние месяцы, на стеклах рисунками дивного сада разбегался иней. Я прижимал к нему горячий палец, оставляя в оконной зиме собственные мокрые талые следы, становясь немного соавтором морозов. Или просто подолгу всматривался, чтобы потом соскрести ломкий хрусталь ногтем и вписать собственное имя. Вы помните эти узоры инея? Они были почти на всех новогодних открытках. И почти на всех окнах. Сейчас все чаще везде ставят новый, хороший, удобный стеклопакет. На нем кружевной изморози не бывает. Она остается только в памяти, только на открытках и в давно прошедшем детстве. Я помню ее, а моя дочь — уже не знает, не видела никогда, не доводилось. Ребенок обязательно узнает про это забываемое чудо из книг и иллюстраций, но не будет дышать на мгновенно тающий почти прозрачный волшебный сад, не соскребет его пальцем и не напишет свое имя. Это маленькая незначительная потеря, совсем неразличимая в свистопляске жизни, но… Я очень давно не видел рисунка инея на стеклах. Я, похоже, что-то потерял. Весь мир вокруг меня стал немного другим. Едва заметно. Стал все реже узнаваемым мной в несущественных мелочах — это как человек, остановивший свой бег, желающий крикнуть: «помню тебя, жизнь!», но не нашедший опоры среди новых времен, новых людей и новых окон. Этот новый мир стеклопакета принадлежит теперь нашим детям, они знают и чувствуют его лучше нас. Поверьте, лучше. А мы все еще дышим на старые окна, соскребаем детским пальцем иней и… исчезаем.
Зрительский зал
Я стоял на сцене и смотрел в зал.
Сколько лиц в нем, сколько черт — широкие скулы, узкие носы, впалые щеки, высокие лбы. Глаза, глаза, сколько глаз! Ягоды, гроздья, бескрайний виноградник, уходящий в темноту. Но и из темноты слышатся голоса, и в темноте человеческий океан продолжается. Сколько лиц, сколько нас, сколько людей. 
Я многое мог бы сказать, но стоял и смотрел. 
Женщины в третьем ряду ругаются. Не сошлись взглядами, не захотели услышать и понять друг друга, уперлись каждая в свою правоту, понеслось над головами «яаа, яаа». Словно вороны истошно каркают, недоброе пророчат. 
Мужчина в пятом гладит себя по рубашке, улыбается широко и приторно, хвалит девицу на соседнем креслице. А сам смотрит вперед гулкой пустотой, нет ему до нее дела, ждет ответной похвалы, так ждет, что все остальное забыл, перестал замечать. Давно он смотрит лишь в себя, давно, даже глаза уже выцвели, да так и остались бельмами на лице, словно душа в них повернулась ко всем спиной. 
Я многое мог бы сказать, но стоял и смотрел. 
Хулиган с едкой усмешкой ходит между рядами, то кнопку подложит, то толкнет, то слово плохое крикнет. Вокруг морщатся, а ему нравится, ему хорошо от этого. Чувствует он себя значимым, большим, как будто до этого не было его, а как начал вредить — так и проявился, стал ощутимым, живым, настоящим. И стоит ему прекратить — исчезнет снова, смешается с тенями, превратится в бесплотного призрака. Вот он и не прекращает — то рыкнет, то ногой пнет. А сам — тень тенью.
Женщина сидит, говорит, говорит без умолку, словно бы спрашивает кого-то, и тут же сама себе отвечает. А вокруг нее пустые места, давно там уже никто не сидит, никого нет, все ушли. А она все продолжает и продолжает говорить. Не надо ей мешать, она закрыла глаза и видит людей на этих стульях, ведет с ними диалог в своем монологе, придумала каждого собеседника до мелочей, но никто ей давно не нужен, только она сама и придуманные ею миражи.
Я многое мог бы сказать, но стоял и смотрел.
Сколько лиц в зале, прекрасных лиц, перекошенных сейчас гневом, самовлюбленностью и алчностью, сколько чутких душ и сердец, сейчас слышащих только самих себя, сколько ласковых теплых рук, сейчас занесенных для удара, сколько больших умов, сейчас метящих злым сарказмом в слабых, сколько розовых целующих губ, сейчас плюющих кислым ядом в ближних, сколько нас, людей, и сколько наших ошибок. 
Я многое мог бы сказать, но сказал только одно:
Берегите себя. И еще, что важнее — друг друга. 

Эссе
Я иду по скисшему от сырости осеннему городу. Приятный запах прелости (скажи, почему у гниения такой сладкий запах?) воспринимается с трудом, мешают сезонные простуды. Я иду по городу людей, не желая иметь с этими людьми никаких общих корней (скажи, что мы сделали с собой, когда мы успели стать тем обществом, частью которого уже никому не хочется быть?), но в то же время отчаянно желая понять каждого из них, смешаться с искаженной суммой лиц, тел, голосов, мироощущений и мыслей (скажи, как скоро закончится мое изгнание в себя?). Томас Лиготти однажды дал определение осени, которое прочно (порочно?) застряло у меня в голове : «Когда все в природе умирает, благоухающе снисходя на землю, мы одни оживаем. После того, как свет и тепло покинули мир, когда всякий печален на могиле природы, мы одни возвращаемся.» Может быть, потому что я сам, задолго до встречи с этими словами, писал, что осень — это время возвращаться. А американский писатель просто рассказал мне, что это философия чудовищ, рождающихся в самых первобытных, самых темных закоулках сознания. Или, может быть, я увидел себя среди всяких, всех, кто печален на могиле природы (скажи, Бог способен жить над кладбищем? ангелы летают над погостом?). Мне часто хотелось оторвать себя от причастности к смене сезонов, не замечать их, не реагировать, чтобы не повторяться по кругу вместе у неумолимым движением планетного массива природы (скажи, можно ли переписать начисто самого себя?), но вот я снова иду по городу и не хочу, а так же вижу осень. А осень видит меня. Она проникает в поры, влажно хлюпает в кроссовках, поднимает температуру до паршивых 37,2, она пахнет и шуршит вокруг до тех пор, пока я не нахожу себя пишущим очередное осеннее эссе. Если в этот момент заглянуть мне в глаза, то в них можно увидеть октябрь. Осень пробралась и туда (скажи, если ты протянешь руку, погрузив ее в мою грудь, ты нащупаешь сухие листья?). Она засела во мне занозой, отзываясь кашляющим недомоганием и склонностью к медленной красивой меланхолии. Я иду по городу. Я думаю об осени. Осень идет рядом со мной (скажи, ты видишь ее? скажи!). И мне все отчетливее начинает казаться, что мы, осень и я, уже сотую вечность беспрерывно идем по этим улицам только потому, что нам обоим просто некуда больше идти.

Океан
Ты хочешь найти в себе океан. Бескрайнюю, широкую гладь, пронзительную от соли и криков чаек, а ступишь в нее — и раскроется великая бездна. Необъятную, сильную воду, соединяющую берега, штормовую или неподвижную, предстающую перед взглядом последним судилищем души. Ты хочешь найти в себе океан, заваривая утром кофе и включая компьютер, ругая плохую погоду и ругая встречных людей за кажущуюся тебе погрешимость. Ты хочешь найти в себе океан, непрестанно думая о себе, вырезая выкройку жизни под размер собственных узких плеч. Ты хочешь найти в себе океан, приписывая бледному лицу мира свои сырые скулы и поверхностные глаза, везде, везде находя себя, отражаясь в каждом, во всем.
Но если ты хочешь найти в себе океан, тебе придется научиться отражать небо. 

Воображение
Я любил тебя. Я правда тебя любил. 
На моей кухне стояла твоя любимая чашка. Самая большая, со смешной и нелепой желтой рожицей. Самая большая, чтобы можно было затариться попитькой надолго и вместе с этим стратегическим чайным запасом весь вечер сидеть у меня на коленях, отвлекая от всех возможных и невозможных дел. Чашка на кухне, кроссовки в прихожей, руки под рубашкой. Все эти маленькие симптомы твоего присутствия в моей жизни. Все эти почти незаметные доказательства того, что ты моя. 
Мы стояли спиной к спине. Мы были готовы сражаться против всего мира. И знаешь, сколько бы раз жизнь ни сшибала меня с ног, я всегда поднимался, вставал и рычал, потому что твердо знал — ты стоишь за моим плечом. А еще тебе было плевать на все мои «уходи, детка, я прикрою». Ты ни разу не ушла, чтобы спасти себя. Склочная своевольная девчонка, ты никогда не слушала меня. Ты стояла у меня за плечом. 
Я нес тебя на руках к морю. Оно казалось мелким и лишним, оно путалось и терялось в разметавшемся подоле твоей юбки. Мой разум повторял твое имя. Снова и снова, снова и снова. Все остальные слова рождались из этих пяти букв. Мы рисовали мелом круг, в котором жизнь не подчинялась привычным правилам, я чертил его белым, а ты смеялась и подрисовывала зеленые ромашки. Твои пальцы пахли мелом, мел был на одежде, на лицах, везде. Мы жили в этом меловом кругу так, как хотели жить. Соседи наделяли наш дом своими самыми сокровенными страхами, они вползали глазами в щели, ожидая увидеть чудовищ. Они находили нас. 
Мы разговаривали молча. Этого было достаточно, чтобы все понять. Мы молчали, перебивая друг друга на каждом слове. Это было необходимо, чтобы писать свою музыку. 
И я снова, снова и снова повторял твое имя. 
Я любил тебя. 
Пока эти люди в белом не сказали мне, что ты всего лишь плод моего больного воображения.

Дар
Возможно, что ты мой дар. Возможно, что ты мое проклятие. Как бы то ни было, но ты тот единственный человек, способный полностью переворачивать мой мир. Мне никогда этого не понять, но утверждаясь столпом очевидных истин на земле, прорастая в нее корнями буднего, размеренного ритма, я, начиная говорить с тобой, к чертям теряю любое равновесие. Каким бы надежным оно не казалось за секунду до твоего возникновения во мне. Во мне — этом пространстве сердца, вдоль и поперек исписанном стихами, куда ты входишь, одним движением распахивая все двери, словно бы на них никогда не было замков. А они были, я точно помню, что были. Я умею тебя ненавидеть, я умею тебя любить, я не умею одного — оставаться равнодушным, когда в самой глубине моей груди (Боже, я и не знал, что бывает так глубоко) вдруг вспыхивает огонь. У этого пламени твои глаза. Твои губы. Оно говорит твоим голосом. И выжигает все, что когда-либо было во мне. А я смеюсь. Смеюсь, видя сквозь слишком яркие всполохи пожара черты твоей обнаженной души. Я вижу все: единым молниеносным движением выгнувшуюся спину, запрокинутую вверх голову, подставленное сумасшедшему свету горло и тьму глаз, полных своей мудрости и своего безумия. А утром я вновь начинаю строить свой мир. Я пускаю корни, я собираю битые кирпичи и возвожу стены, я убираю осколки и стираю с лица агонию и экстаз. Я заново строю мир, зная наперед, что он снова сгорит. И именем этого огня всегда будешь ты.
Заговор
Когда все отворачивались, мы придумывали новую жизнь. Одну за другой, остервенело наплевав на рамки приличия, возраст и остальную ерунду. Мы были аморальны, но веселы, мы были трагичны, но не одиноки. Сейчас я вспоминаю с улыбкой эти придури, скрытые от посторонних глаз: личную интимную азбуку морзе двух душ, зашифрованную во множество сторонних мелочей любовь, твои смеющиеся губы, свои многозначительные намеки, которые я выдыхал прямо в них. Ты понимала меня всегда — всего сразу, целиком, без намека на ошибку. А я верил тебе истово, до дна. Я верил в тебя, как не верил больше ни в кого. Ночной шепот, записки в чашках, перемигивания, слишком откровенное междустрочье стихов, видимое лишь тебе — все это было нашим приключением, нашим тайным заговором против повседневности, нашей войной со смертью. И мне кажется, что раз за разом нам удавалось побеждать.

Красное небо
Ты лежишь на полу, раскинув руки, выдыхая красное небо в потолок. Ты кажешься мне подписью Бога на полях вселенской тетради. А над тобой, выше, минуя этажи, крыши — огромное многоточие звезд. Я бы мог назвать тебя невестой, но ты авеста, написанная на языке моего сумбурного озноба. И чем сильнее дрожь, тем глубже твое дыхание, тем выше вздымается грудь. Ты дышишь волнами, по тебе проходят цунами. Ты море. Ты океан — своенравная неудержимая стихия, сжатая пароксизмом ночи в смуглый атом влажной кожи. Именно здесь начинается творчество, именно так мы становимся соавторами. Я сажусь рядом, провожу рукой по твоему бедру, и ты хрипло шипишь, резко выдыхая сквозь сжатые болезненным возбуждением зубы еще один витраж нашего багряного неба. Потом, усмехнувшись, ты назовешь все безумием, но я возражу тебе поэзией, которая рождалась в каждом мгновении тех нас. Но это будет потом, сейчас ты лежишь на полу. А я молча смотрю, как алым небом, как неузнаваемой абстрактной фигурой побледневших скул и дьявольских черных глаз становится все, что раньше было тобой.

Я город
Я город с голубыми куполами, который видишь ты во сне. Ты сморишь в мои окна, ты слушаешь моих птиц. Я желтый город тишины с резными ставнями, увитыми плющом. Я залитая солнцем площадь и мальчик с флейтой у фонтана. Я колоннада, я фронтон. Я рассеянный свет сквозь кроны деревьев и теплые, как ладонь, камни мостовой. Я город, обнимающий рукавами каналов пугливую стайку золотых фонариков. Я утренний город розовых от рассвета стен и распахнутых настежь калиток. Я «добро пожаловать» в улыбчивых глазах витражей, я «оставайся» в мелодичном пении летнего ветра разноцветных переулков. Я город, умиротворяющий запыхавшееся сердце, ждущий на берегу неизвестного моря. Я город, в котором ты хотела бы жить. Но каждый раз, как только ты касаешься его рукой, ты просыпаешься.

Осенняя сказка
Мой дом стал филиалом осеннего парка. Желто-зеленые, рыжие, красные кленовые листья теперь лежат на полу, стоят букетами в каждой чашке, я нахожу их даже в кровати. Просто мой ручной ангел обнаружил, что на улице уже осень. И сразу же принес ее ко мне. А я согласился: «Да, моя хорошая, уже осень, откроем ей дверь и угостим чаем. Я расскажу ей сказку, а ты научишь танцевать этот листопад». И закружился по дому веселый рыжеглазый хоровод, из эпицентра которого то и дело слышится смех. А я, как и обещал, рассказываю им обеим сказки. И загостившей у меня осени, и курносой девчонке, шлепающей по полу босиком и шуршащей листвой. Это моя самая главная, самая важная работа — рассказывать им сказки, чтобы они улыбались. Все остальное уже вторично, уже не так важно. 
- В одном оранжевом царстве ветров жил грустный плюшевый человек…
- Ты придумываешь! Плюшевых людей не бывает!
- Именно это ему говорили все вокруг: «Плюшевых людей не бывает, ты ненастоящий!». Поэтому он и был грустным. Но однажды он сидел на холме, смотрел глубокими глазами на небо и увидел облако, которое ему улыбалось. 
- Разве облака улыбаются?
- А разве бывают плюшевые люди? Они были похожи, облако и человек. Они оба — не бывали. Наверное, поэтому они нашли друг друга так просто. Ведь все, кого не бывает, чувствуют издали и по-настоящему. Но облако было легким, и ветер относил его все дальше, как ни пыталось оно хвататься за протянутые руки деревьев. Оно улыбалось и что-то шептало плюшевому человеку, уносимое все дальше в голубом звонком ручье небес. 
- Я не хочу, чтобы они потерялись…
- Человек тоже этого не хотел. Он бежал вслед за своим облаком, что-то чувствуя, и это чувство — огромное, непостижимое делало его очень большим. Таким большим, что он вдруг стал выше деревьев, уткнулся головой в звезды. Тогда он понял, что нужно делать. Он развязал ленты на своей груди, собственной рукой вытащил из себя плюш и обнял ускользающее облако, чувствуя, как его белая, невесомая, влажная вата заполняет пустоту. Ведь только развязав все шнурки и пустив в сердце можно сохранить что-то ускользающее в оранжевом мире ветров. 
- А что шептало облако?
Смеюсь, прижимаю к себе свое дурачливое и недоверчивое счастье.
- Оно шептало: «я никогда тебя не оставлю».
- Никогда?
- Никогда.

Не теряй ни дня
Милая моя, не теряй ни дня. Именно сейчас, в эту самую секунду, происходит что-то очень важное. Что-то бесценное, неповторимое и невозвратное. Каждый день распускаются новые цветы, каждый новый день случаются чудеса. И одно из них происходит сейчас, пока ты сидишь и смотришь в потолок, пока ты спишь, не видя снов, пока ты живешь, отрекаясь от жизни. Милая моя, любимая, спеши, торопись жить, не теряй дней — колких, маленьких и значимых. Не так уж много отпущено их нам, как казалось когда-то давно, в стрекозиной безграничности детства. Родная моя, хорошая, пойдем вместе, скорее, пойдем ловить губами жаркие секунды, зацеловывая щедрую судьбу, дарующую нам столько, что хватит на всех и останется идущим после. Желанная моя, не теряй дней, считая их бедными и тусклыми. Хватай, жадно хватай широкими глазами мир, пей взахлеб его цветные капли, раздаривая попутчикам брызги ликующего великолепия жизни. Радость моя, счастье мое, бежим скорей на свет, и будем в нем вместе. Потому что без тебя я не то, чтобы тоскую, но невыносимо устаю. Смертно устаю быть без тебя. Милая, милая… Не теряй ни дня, потому что именно сейчас происходят чудеса, и одно из них — ты сама, становящаяся негасимым солнцем на небе моих ладоней.

Взгляд в стену
Он неподвижно сидит, упираясь взглядом в стену. Может показаться, что его одолевает тяжесть тайных дум, или просто тоска озверело воет в уши, заставляя прятаться в этой прострации. Может показаться, что сам он мрачный колодец, и расплескивается из окружьев зрачков наполнившая его ночь. Но если внимательно присмотреться, то самое дно этого колодца покрыто детскими рисунками. А рядом лежат цветные мелки, ждущие рук. Может показаться, что он навеки обезмолвел. Но он вдыхает жизнь и ждет падения мировой немоты. Всякое может показаться, но ты не верь лживости взбалмошных фантазий, вслушивайся в его дыхание и доверяй только чуткости внутренних мембран, дрожащих в душе хрустальными крыльями стрекозы. И не трогай его, когда он неподвижно сидит, упираясь взглядом в стену. Он смотрит насквозь, он видит, как восходит солнце. 
Жизнь в тебе
Жизнь в тебе выросла, взросление уже переписало лицо в каталог прожитого, расставив цены за каждое слово и действие. Но ты все так же спишь в позе эмбриона, прячешь руки на груди, тянешься подбородком к коленям, жалко и беззащитно сжимаешься, ставя собственным телом запятую на белом листе простыни в то время, когда все вокруг превращается в слова. Слова стен, слова шкафа, слова письменного стола, между которыми зажат ты знаком препинания, становясь неотъемлемой частью квартирной ночной повести. Ты спишь тревожно, и вместе с тобой спит твоя память, твои страхи и твоя жажда. Тени ползут по спине, поднимаются выше, с любопытством заглядывают под веки, но ты хмуришься, отгоняя их. Отгоняя, прогоняя все, что может помешать, что может спугнуть, испортить эту долгую, темную, страшную ночь, наполненную внутренним светом. Да, именно светом, не смотря ни на что. Потому что только сейчас, когда ты спишь, ты вновь обретаешь все утраченное, обретаешь все, что тебе никогда не будет дано.  

Когда-то ты хотел
Когда-то ты хотел изменить весь мир. Сделать его не добрым, но новым. Ты внимательно изучал бактерию жизни под микроскопом взгляда, чтобы однажды найти нужную химическую реакцию души, способную пересоздать костенеющую реальность в горячий пар эфемерного идеализированного будущего. Но что-то всегда отвлекало. Сперва ты жаждал быть любимым и нужным, боялся совершать действия, которые могут оттолкнуть людей. И люди, не несущие смысла, пожрали твое время. Значительно позже ты понял, что действительно важны были единицы. Сначала ты верил, что должен быть счастливым, и укутывал голову мягкой стерильной ватой имбецильного спокойствия. Потом ты понял, что перепутал счастье с удобством, и врос в недеяние, усыпив в себе любые движения ума и духа. Теперь ты становишься макулатурой разбросанных тетрадей, сопричастных к искусству. Желтым спутником вида из окна, соучастного безмолвной вымирающей суете. Вязкой теплой каплей поцелуя на сопредельных губах. Теперь ты неподвижно лежишь, уткнувшись опустошенным лицом в землю, а тяжелое солнце медленно катится по твоей спине, но ты этого уже не замечаешь. Когда-то ты хотел изменить мир. Теперь мир меняет тебя.

Ты не в моей памяти
Ты не в моей памяти, которая сонной старухой теряет свои скудные богатства из дырявой сумы прошлого. Ты не в моем завтрашнем дне, не проявляешься сомнительным эфемерным силуэтом на тонкой кожице будущности. Ты не в моем сердце, этом мышечном агрегате, яростно гоняющем кровь и штурмующем спазмами мигрени и без того больную голову. Ты даже не в голове, тяжелом вычислительном центре каждого шага и действия. Нет, ты стоишь в огромном пространстве, в той великой данности жизни, где деревья мокрыми псами стряхивают капли дождя, где разрозненные люди, переплетаясь с простором неба, создают мир настоящего, где слова звучат в полный голос, где любое прикосновение чувствуется сущим и живым. Ты именно здесь, в опасной близости с душой. И душа замирает. А жадные руки уже ищут твое тело, твое мерное, мягкое тепло, наспех и неуклюже расстегивают, обрывают пуговки скромности, которые звонко стучат, осыпаясь на пол. Ты здесь, ты не можешь быть нигде больше, ты рядом, ты со мной, в каждом мгновении бытия — сладко замершая душа, звонко падающие пуговички, обнажившаяся ключица счастья. И это — единственная истина, которую я узнал.

Лето без причин
Сначала она носилась по даче, удивительным образом оказываясь сразу в нескольких местах одновременно. Вроде только что я говорил с ней на кухне, заваривая себе кофе, а через секунду она уже стучится в окно и протягивает мне букет только что оборванных разноцветных сорняков. Или фыркает у костра, размазывая по носу черную золу и обворожительно смеясь. Прямо сейчас она валяется в траве, чумазая как чертенок, уставшая и счастливая. Щурится на солнце, улыбается. А я смотрю на нее и вдруг понимаю, что именно таким и должно быть мое самое счастливое лето. Как она. Чумазым от веселых костров, сонно и мирно улыбающимся небу и валяющимся в колыбели трав. И обязательно с какой-нибудь простой ромашкой за ухом. Лето без причин, счастье просто так. Солнце босиком и речка налегке. Дурящие голову полевые цветы в волосах, звездные россыпи ночью. Мы шли под ними, осторожно щупая ногами черную землю на предмет ям, но глядя только вверх, только вверх и друг на друга. Да, таким я вижу идеальное лето, лето лучистых облаков и родниковой воды. Но самое главное — она лежит в траве, чумазая, легкая, прекрасная, родная. И разве можно ее не любить? 

Лечи молчание словами
Лечи молчание словами. Ведь дело не в том, что иногда бывает время, когда молчать — преступно, а в том, что такое время всегда. Всегда, всегда есть в мире то, что стоит слов. Что-то или кто-то. Так лечи злое молчание равнодушных — живыми словами, лечи страшную мерзлую тишину — святой музыкой. Пусть жизнь звучит. Пусть гремит она безумным великим оркестром — о каждом и для всех. Пусть звуками голосов, перебором нот связываются души наши друг с другом, со всем пространством, которое обнимает нас, которое обнимаем мы. Пусть жизнь звучит. Пока мы еще способны слышать счастье, пока мы способны слышать боль. 

Ее глаза
Душа, талант… Поэзия… Ты бы видел ее глаза. В них все мои стихи уже написаны. Настоящие и грядущие. Все, до последнего слова, понимаешь? И я сам чертовски мало значу. Я — всего лишь рука, держащая кисть и выводящая черные рисунки строк на ее плечах, груди, спине, бедрах. Она для меня — белый лист с контуром будущей поэмы, гениальный черновик, с которого я, как двоечник, списываю ответы рифм. Конечно, что-то я писал и раньше, но писал плохо, писал так, что было стыдно за написанное. А потом появилась она и научила. Нет, не писать. Жить. Любить. Чувствовать. Думать. Искать и находить. Стремиться. Побеждать. Меняться. Видеть и слышать мир вокруг. И уже потом — воплощать жизнь в словах. Ее ли жизнь, мою ли, чью-либо еще — не важно. А теперь, если присмотреться внимательно, в каждой моей строчке сквозит едва уловимая тень с запахом сирени и озона. Это тень ее руки. И тень эта ширится, растет, проявляясь во всем, закрывая собой все. Я сам чертовски мало значу, но ты бы видел ее глаза… 

Соло снов
Между нами сотни стен. Но разве это помеха? Я закрываю глаза. Я слушаю жизнь. Соседи включают телевизор и бодрый диктор задорно трещит что-то скучное. За ними одинокая старушка шлепает куцыми ношенными тапочками по скрипучему паркету, замирает, потом медленно позвякивает чайной ложечкой о чашку, грузно дыша и покашливая. Я вслушиваюсь дальше. Дети играют, стуча пятками по полу, как оленята, шуршат книжные страницы, шипит ужин на плите, мужчина и женщина ссорятся, мужчина и женщина любят друг друга. Все это не важно. Я ищу сквозь стены тебя. И слышу. Ты стучишь пальцами по клавиатуре, ты что-то пишешь. Потом зеваешь, стук затихает, и ты превращаешься в едва уловимый шорох. Я слушаю, как ты раздеваешься. Шорох снимаемой одежды, шорох смятых простыней, шорох волос, шорох ресниц, шорох снов. Я слушаю, как ты спишь. Я слышу, что тебе снится. И звук твоих снов — мое самое любимое вдохновенное соло под аккомпанемент шумной, многоликой ночи.

Люди и небо
Людям подарили небо. Завернули в праздничную обертку облаков, разукрасили птицами и завязали большим бантом солнца — готов подарок, забирай. Люди сели под ним, задрали головы, машут руками, пальцы растопырили, хватают — а в руках ничего не остается. Люди встали под небом, набрали камней и палок, кидают в солнце, сбить пытаются, плюют в облака. А что еще делать с небом, если руками не достать, не пощупать, на вкус не различить? Камни полетели к небу, полетели высоко, но замерзли, заболели и снова вернулись к людям, греться на теплой и мягкой земле. Тогда люди приставили к небу лестницы, поползи наверх, и каждый хочет первым добраться и других локтями расталкивает. А люди, они же как камни, падают в землю тяжело и увесисто. В ней и остаются. Не хватило лестниц, не хватило любви. Устали люди, заскучали. Кому нужно такое бесполезное небо — в кулак не взять, зубами не откусить, в карман не сложить? Надоело людям, опустили головы, сгорбили плечи и пошли, зевая, по-своим людским делам. Так и ходят теперь: сутулые, низкие, смотрят под ноги, ругают весь мир за серость, плюют уже друг в друга, чтобы хоть чем-то себя занять. А небо… Небо осталось. Одним подарком для всех. В праздничной обертке облаков, разукрашенное птицами, завязанное одним ярким бантом солнца. 

Все изменилось
Все изменилось. Все стало другим. 
Она ушла в ванную. Шум воды, шебуршание флакончиков, плеск. А я сижу за монитором своего ноутбука и работаю. Это нормально, в этом нет трагедии. Но когда-то давно…
«Она была невозможно далеко от меня, нас разделяли границы стран, часовые пояса и тысячи километров. Я звонил ей, мне было плевать на счета за тысячу евро, я должен был слышать ее голос. Просто слышать. И жадно вслушиваться в каждое слово.
- Я в ванне.
— Ты не знаешь, как сильно мне хотелось бы сейчас быть рядом с тобой. 
»Шуршание и смех в трубке«
— Что бы ты делал, окажись со мной сейчас?
— Я бы сидел рядом. Я бы смотрел на тебя. А ты была бы растрепанная, мыльная и смешная. Я бы не отходил ни на шаг, я бы рассказывал тебе про страны, где ты не была, про мир, который ты не знала, а сам тайно любовался бы мокрым бархатом твоей кожи. 
— Ты правда веришь, что это было бы тайно?
Смеюсь. 
— Я надеюсь. Иначе бы ты вытолкала меня взашей, не дослушав самого интересного.»
Прошли годы. Она ходит в ванную регулярно. А я каждый раз нахожу более важные, более интересные дела. Я больше не знаю, что мне там делать. Мокро, душно… И скучно. 
Раньше мы познавали жизнь и друг друга в ней, мы жили яростно, вдохновляясь каждой секундой бытия. А теперь мы не живем. Мы привычно, изо дня в день повторяем тот же набор действий, те же слова, те же поступки. И не потому что все еще хочется что-то делать, а потому что вроде бы так принято, вроде бы это для чего-то нужно. Но мы не можем вспомнить — для чего. Мы даже любовь превратили в привычку. Она привыкла прятать свои просьбы о спасении от этого удушья и нехватки тепла, внимания и человечности в выпады. «Сволочь, ты не хочешь меня замечать!» Понятия просьбы почему-то исчезло. Исчезло то раннее «Обними меня, мне не хватает тебя». Я в ответ привык защищаться и тоже атаковать. Привычка ссор вместо открытия любви. Я даже привык заниматься с ней сексом по вторникам, четвергам и по выходным. Усталость, сонливость и завтра с утра на работу. И иногда ловлю себя на том, что с большим удовольствием бы уснул, но без этого она обидится и снова будет скандал. Страсть превратилась в традицию. Нежность — в обязательство. 
«Когда-то давно, много лет назад, мы встретились. Я пришел к ней. Была зима, падал тяжелый снег. Мы протанцевали под этим снегопадом весь вечер. Поделили на двоих один плеер и танцевали, игнорируя иногда скептические, иногда брезгливые, иногда понимающие взгляды прохожих. А потом лежали в кровати и смотрели в потолок, взявшись за руки. 
- Давай еще раз?
— Уже утро, угомонись. 
— Так давай отметим начало нового дня чем-то хорошим… Эй, не бей меня подушкой!
— Пойдем сегодня снова гулять?
— Пойдем. Только теперь моя очередь выбирать музыку.
— А давай проживем так всю жизнь? Вот так, как сейчас? 
— Именно так все и будет. Но для начала…
»фырканье и хихиканье, звук поцелуев«
— Мы еще не отметили начало нового, прекрасного дня, это надо срочно исправить. Тем более, что я тебя уже хочу. И по-моему я хочу тебя всегда…»
Я стал чаще кричать. Не потому что на это действительно есть причина, нет. Просто я стал чаще кричать на нее. А она начала меня бояться. А я ведь никогда не хотел, чтобы она боялась меня, я видел все совсем иначе. И слабое убеждение, что я живу именно с тем человеком, которого выбрал, уже не действует. Потому что мы оба выбирали другое. Мы выбирали других нас. Но их уже давно нет. Я изменился, она изменилась. Мы меняли друг друга годами, как неумелые криворукие скульпторы, а потом посмотрели на результат и разочаровались. Собой и своим творением. Раньше я рвался вперед, я верил в будущее. Теперь я смотрю назад. И там, позади, в давно уже прожитом я вижу:
Раньше нас разделяли границы стран, часовые пояса и тысячи километров. Но тогда мы были намного ближе, чем сейчас, когда сидим каждый за своим компьютером в метре друг от друга.

Зритель
Когда начался этот спектакль, на стене уже висели крылья. И все было ясно наперед. Бледные фарфоровые люди на сцене рисовали друг другу тонкие перья на лопатках. А в воздухе пахло гарью, кто-то кричал, кто-то плакал, а кто-то сидел у стены, обняв колени, и молчал. И это страшное молчание, проступающее в неподвижных, застывших глазах, говорило больше криков и плача. Люди играли в одиноких птиц. Их было много, они шумной светлой стаей бились в сердца, чирикали о любви, каркали о непонимании, свистели о чем-то еще. Их было так много, и каждый пел, и каждый говорил, но в общем гомоне было не разобрать ни единого слова, не расслышать ни единого голоса. А в зале сидел зритель. Он листал программку этого театра абсурда и иногда поглядывал на висящие на стене крылья. Те самые крылья, которые для полета — не больше, чем балласт. Те крылья, которые для падения — заезженный театральный символ. И люди падали. И разбивались, разлетаясь осколками фарфора. Но зритель не уходил. Он верил, что когда все вокруг говорят, говорят, говорят о себе, кто-то должен слушать. Хоть кто-то. Потому что друг друга они не услышат, эти глухие, одинокие птицы, сбившиеся в стаю. А когда спектакль закончится, он выйдет из театра, глубоко вдохнет холодный вечерний воздух, устав от гари, улыбнется тишине, устав от шума, окинет взглядом прозрачный простор жизни и запишет в старенький блокнот начало будущего стихотворения: «Не птицы одиноки в небе, а небо одиноко в птицах.» 

Письмо из лета
Письмо из лета. 
Привет, дружок. Здесь снова жарко. Впрочем, как и вчера, как и, скорее всего, будет завтра. Сегодня вечером шел вдоль кромки воды и слушал море. Господи, как пьянит меня соленое солнце, падающее в океан, как завораживают смуглые женщины в длинных одеяниях, как сводят с ума эти запахи цветов и раскаленного мира, растворенные в мутном мареве каких-то незнакомых мне простоты и беспечности. Я же сам северный, я родился среди зимы, был взращен проливными дождями. И как ребенок холодного декабря теперь безоглядно влюбляюсь в улыбку вечного лета. 
Песок на шее, песок на руках, песок в волосах. И кажется, что сам я отчасти сделан из песка, и осыпаюсь ежесекундно, и улетаю крупинками вслед за ветром. Кожа стала смуглой и соленой, взгляд посветлел, но если внимательно присмотреться, если заглянуть в него глубоко, то можно увидеть мысли о тебе, ласково укутанные в нетронутый снег и узоры инея. 
О чем рассказать? Море… Тут оно своенравное, норовистое, кусает волнами берег и бьется грудью о камни. А с гор на него смотрят нарисованными глазами чуждые мне божества. Когда я шел босиком по горячим плитам между их изваяниями, дыша густой смесью благовоний, когда во мне звенели незнакомые молитвы, сладко отдавая в мембрану чувств, я все равно вспоминал тебя. Как ты зажигаешь в темноте нашей спальни тонкую палочку с запахом мускуса, и свет выхватывает из сумрака твое лицо, и пряный дым скользит по щеке.
Знаешь, мне хочется привезти тебе из этого лета не разноцветные ракушки, не смешных слонов из кокосовой скорлупы, не разноцветные бусы и блестящие камни, а загорелый легкий простор души, смеющийся на все голоса выгоревшего неба, в котором ты еще долго сможешь жить, ни о чем не тревожась. Чтобы мы сидели рядом, смотрели, как за окном медленно падает снег, пили горячий чай, и улыбались морю, все еще беснующемуся в моем сердце. 

Мы будем писать
Я буду писать тебе письма. Про море. Ты знаешь, как пахнет море? Как сильно кружится голова от счастья, когда ветер треплет волосы, а соленые брызги древнего океана блестят на лице? Я расскажу тебе о том, как поют дивные птицы у кромки теплой воды, прозрачной до дна, хрустальной, как взгляд небес, и ласковой, как губы матери. Про солнце. Что его бывает много, так много, что душа поет и захлебывается от счастья, и жизнь, жизнь спешит, стремится быть везде, прорастает отовсюду, покорно ложится в ладони и яростно смеется за спиной. Я напишу тебе о том, как не хватает воздуха, и больно, и сладко дышать груди, в которую обезумевшим бесом врывается красота. Я напишу тебе о том, как сложно устоять на ногах, когда весь мир, огромный, великий и прекрасный — вдруг встает в полный рост и улыбается. Я напишу тебе о том, как не хватает сил — просто любить, и любовь в сердце закипает и льется через край, щедро орошая воздух, сплетенный воедино нашим дыханием. Я расскажу тебе про медленных слонов с умными глазами и про рваную одежду туманов изумрудно зеленых гор. Я напишу о том, как бесконечно восхищенно можно танцевать на самом краю. 

Мы будем писать письма друг другу. Сначала ты закружишься со мной в танце вечного лета, потеряешься в его жарких поцелуях и почти интимных прикосновениях, ты станешь мала самой себе и взорвешься новой вселенной, чтобы солеными каплями опуститься в мои руки. А потом, когда ты устанешь хохотать и лететь со мной сквозь горячую шальную красоту, ты напишешь мне. О пушистом снеге, нахохлившимся ангелом уснувшем возле твоего окна, о горячем чае, впитавшем в себя аромат мяты и твоих снов, о том, как пахнет хвоей в новогоднюю ночь и маленькие уютные чудеса случаются то тут, то там. Ты напишешь мне о круглых, пузатых новогодних игрушках, в матовых боках которых отражается твое лицо. О том, как по-домашнему мурчит кот на твоих коленях, предчувствуя весну где-то впереди. О том, как снег тает на твоих красных от мороза щеках и превращается в теплую воду, и это — тоже по-своему чудо. 

Мы будем писать друг другу письма. Мы свяжем этими письмами пространство между нами и вдохнем в него свет и любовь. И тогда весь мир вдруг станет немного добрее.

Киберсекс
Текст для проекта группы Absenth

Он подключился к сети и растворился в мире, где не существует границ, не существует правил и нет ничего невозможного. 
Она была идеально красива, божественно сексуальна, она улыбалась влажными губами только ему. Кровь тяжело и тупо ударила в голову, сердце аритмично сорвалось в гулкую пульсацию, дыхание стало хриплым и жадным. В нем проснулся первобытный хищник, предчувствующий агонию жертвы. Где-то там, где лежало его тело, натянулись провода, покорно соглашающиеся с инстинктами пойманного ими животного. Где-то далеко. А здесь он проводил пальцем по мягкому животу и наслаждение закипало в точке соприкосновения. 
Его сознание двоилось, гранича с безумием. Он чувствовал, как в его руках выгибается она, желанная, живая, теплая, но периферия разума кричала о пустой комнате, мерцании приборов и одиночестве человека, запертого в самой прекрасной и безвыходной иллюзии. Два мира сталкивались и расходились, все ускоряя темп, соединяясь в нем в какофонии дикого эмоционального напряжения страсти и страха. С губ уже срывался долгий стон, но зрачки сужались, падая в давящую пустоту. А в эпицентре этого урагана лежал обнаженный человек, ласково связанный проводами и собственными желаниями. 
Разум человека выл, судороги оргазма разбивались о бесконечную боль, единство с этой женщиной здесь умножалось на безвыходное одиночество там, где провода становились влажными от выступившего пота, превращаясь в хищных змей, томно и пошло извивающихся на груди. Но чем сильнее давила тоска, тем более жадно целовал он ее губы, уже почти кусая, почти не помня себя, почти совершив побег от реальности. Почти.
И он знал, что это маленькое почти, кажущееся таким незначительным, завтра заставит его снова вернутся сюда, и снова безумствовать, давясь откровенностью поз и откровениями души. И уже другая идеальная женщина без имени, без прошлого и без будущего будет отчаянно сжимать его плечи. А потом грудь заболит от невыносимой боли, потому что он откроет глаза и не увидит никого. Но сладость пережитых мгновений окупит эту тьму, опускающуюся в душу. 
Завтра он вернется, подключится к сети и растворится в мире, где не существует границ, не существует правил и уже давно не существует людей.

Метаморфоза вопроса
Вечереет. Мир снаружи завернулся в сумерки, гоняет ветром по двору какие-то бумажки, мимо окна диковинным самолетом пролетел надутый воздухом пакет. Поздней осенью сумерки обезличивают город, делая его каким-то ватным, промозглым, иссине-серым и до неуютности холодным. Я сажусь на подоконник, закуриваю, ты залезаешь на стол и устраиваешься на нем, беспрерывно глядя мне в висок. Появляется чувство, словно твой взгляд рисует на нем круги сухим шершавым пальцем, раздражая кожу, заглушая мысли, отдаваясь мурашками в правом плече. Я ерзаю, пытаюсь спрятать голову, но ничего не получается, от чего я начинаю злиться. А ты все смотришь и смотришь, все настойчивее, уже почти грубо трешь пальцами взгляда мой висок.
- Сашка, я же люблю тебя. Ну почему этого мало?

Молчу в ответ на твой вопрос, не знаю, что отвечать. Даже не так: знаю что, но не вижу как и не понимаю зачем. Мать незаметно кладет теплые носки в сумку сына, который уезжает, потому что у него теперь своя семья. Девушка впервые одна идет в кино, потому что ее единственная подруга предпочла их общему еженедельному променаду новизну первого свидания. Мужчина молча сжимает кулаки, узнавая, что женщина, которую он любит, счастлива с другим. Создаются и разрушаются семьи, люди обретают счастье и переживают потери, жена отворачивается от мужа, отдавая свою нежность ребенку, одинокая женщина ищет ответ, почему выбрана не она, обиженный мальчишка с завистью смотрит на счастье собственного брата, снискавшего похвалу родителей, и во всем нашем мире безгласным криком разлиты в звенящем от напряжения воздухе слова: Я же люблю тебя! Почему этого мало?

Мало. Потому что мы люди. Живущие в собственных заблуждениях эпицентры неутолимой жажды все нового тепла и счастья. Мы — это беспрерывное движение и рост, которым со временем становятся малы любые рамки, даже рамки былых отношений. Мы — пугливые звери в поисках личного рая, мы — механика тел с переменной массой целей и амбиций в уравнении жизни. Ты смотришь мне в висок и не знаешь, что твой взгляд — это беспрерывная метаморфоза протяженного вне времени и пространства вопроса. Ты не знаешь, что она идеально рифмуется с заусенцем у меня на руке, с этой пакетолетной погодой за окном и твоей футболкой, съехавшей на бок. И ты еще не знаешь, что все эти рифмы, разбросанные вокруг нас, уже хранят в себе ответ. Вот эта грязная сковородка на плите, это мерное жужжание холодильника, два окурка в пепельнице и серо-фиолетовый цвет сумерек. Да, иногда люди вырастают из прежних отношений, сбрасывают их смирительной рубашкой с расправившихся плеч и идут дальше. Но если хоть иногда греть любовь теплом дыхания, подгонять в такт сердцебиению, тянуть выше за ростом ума, удобрять пониманием и чуткостью… Тогда она будет расти вместе с нами. И тогда в каждой мелочи, в кружке чая, в шарканье соседей сверху, в сработавшей во дворе сигнализации и упавшем с ноги лохматом домашнем тапке встанут картины будущего: вечером мы будем лежать в кровати, пихаться локтями и обниматься, и тогда я нарочито серьезно посмотрю на тебя и отвечу, пряча улыбку:
- Не говори ерунды.

Семья
Для кого-то это штамп в паспорте, породивший в жизни лишь необходимость скрывать свои романы от усталой женщины на кухне, моющей посуду, которую ты назвал женой. От этой молчаливой женщины, которую ты так и не сумел узнать. Но скорее всего просто не захотел, влекомый мелочными и суетными удовольствиями жизни.

Для кого-то это стакан теплого молока и ласковая рука бабушки, перелистывающая страницы книжек с разноцветными рисунками. Это краешек маленького одеяла, на котором вышиты облака и которым тебя заботливо укутывала мать, когда ты засыпал у нее на груди.

Для кого-то это нарочито тяжелый вздох, скрывающий за собой гордость и любовь, когда твой подрастающий ребенок совершает первые шаги в жизнь, спотыкаясь там, где ты падал. Это узнавание самого себя, своей молодости и своих надежд в смеющихся глазах подростка, возвращающегося к тебе, потому что рядом с тобой — он дома.

Для кого-то это смешной рыжий пес с рваным ухом, преданно заглядывающий в лицо, умеющих хранить верность просто так, не за социальный статус и положение в обществе, не за хорошую фигуру и красивые наряды. Молча сидящий у ног и по-своему, но так искренне согревающий одинокие вечера.

Для кого-то это один единственный человек, стоящий рядом, плечом к плечу, понимающий и поддерживающий всегда, как бы не сложился этот расклад крапленых карт, именуемых судьбой. Тот самый, кто засыпая каждую ночь рядом с тобой, по утрам кажется особенно близким, беззащитным и таким невыносимо родным.

Для кого-то это счастье, для кого-то необходимость, для кого-то условность. Я говорю о семье.

Изысканная болезнь
В целом ничего не изменилось, ты все так же просыпаешься по утрам, моешься, завариваешь кофе, лениво морщишься на свой завтрак, только с каждым днем за окном все темнее. И однажды твой будильник прозвонит, ты откроешь глаза и увидишь ночь. А это значит, что в твоем городе осень. Осень похожа на изысканную болезнь: сначала ты любуешься сменой красок, хватаешь руками листопады, но уже начинаешь чувствовать какую-то нездешнюю печаль и проникаешься тихой нежностью к любимым и близким, словно бы завтра с последним упавшим на асфальт листом исчезнут и они. Но время идет и поэтический флер спадает с осени, обнажая голые деревья, холод, пасмурную слякоть и первый мокрый снег, быстро превращающийся в грязь под ногами простуженных людей с угрюмыми лицами. Но чем холоднее и беспросветнее темнота снаружи, тем уютнее кажется теплый мягкий свет в квартире. И если лето — это время убегать из дома навстречу несбыточным мечтам подростковой души, то поздняя осень — время возвращаться.

Нарисованные глаза
Смятые простыни, разбросанные подушки, упавшее на пол одеяло… Ты спишь. Знаешь, когда ты спишь и уличный свет падает на твое лицо, тогда я рисую тебе глаза. Неумело, инструментами сонного воображения я придумываю их открытыми, синими, как море, или черными, как кофе, не важно. Важно только одно, чтобы они смотрели на меня. Чтобы я смотрел в них. Тонул в них, захлебывался, умирал, задыхаясь от счастья и нежности. Потому что я знаю, что утром закружится жизнь, и замешает нас в тесто суеты, лукаво нашепчет в заблудившуюся душу смешных неважных дел, и ты опять забудешь просто повернутся и посмотреть на меня, а я опять забуду сказать тебе что-то важное, спрятанное глубоко в сердце. А на следующую ночь я снова не буду спать. Я нарисую тебе глаза. И может быть однажды чаши весов судьбы перевесят это серое небо, падающее в лужи, эти мчащиеся в никуда автомобили, разбрызгивающие колесами застоявшееся одиночество, и мы замрем в шуме города, возьмемся за руки, просто так, как в далеком детстве, и ты посмотришь на меня нарисованными однажды ночью глазами.

Доброе утро
Доброе утро. Полусумрак предрассветного времени, за окном заводятся первые автомобили, где-то вдалеке цокают по замерзающему асфальту каблуки ранних прохожих. Доброе утро. Сварить тебе кофе? Легкая улыбка, плохо видимая в тенях уходящей ночи. Подвинься, видишь, сегодня я романтик, я иду делать тебе кофе. Хихикающая возня в теплых одеялах, сонное урчание уюта и тихого счастья. Трусы мои не пробегали мимо? Отчетливый смех в шепоте прячущихся снов, свет в твоих глазах, родной, нужный, важный, нестерпимо близкий. Я умею говорить красиво, ты это знаешь, я это знаю… Но тебе я не говорю долгих комплиментов, витиеватых вычурных фраз. Я боюсь таких слов между нами, за их глянцевой кружевной поверхностью прячется холод морозного утра, когда, еще не проснувшись, проводишь рукой по постели и вдруг с горечью вспоминаешь, что тебе некого здесь искать. Я умею говорить красиво, умею мудро, но с тобой я говорю — просто. Доброе утро. Пойдем позавтракаем, хихикало мое. Да, ночью был дождик, надо было погулять под ним. А пойдем сегодня? Вдвоем, просто так, я отменю дела, черт с ними. Сейчас догоню, поймаю и поцелую, будешь знать, как язык мне показывать. Спокойной ночи, счастье мое. Я люблю тебя. Но за этими словами, простыми, банальными, привычными стоит куда больше, чем за изощренностью стихов. За ними стоим мы, живые люди, порой смешные, порой немного грустные, но всегда — влюбленные друг в друга до неразрывности душ, до дрожи рук, до глубины глаз, до единства одного глотка воздуха на двоих. И поэтому… Доброе утро.

Корабли
Как просто порой любить корабли. В тяжелые дни, когда небо валится из рук, когда судьба завязывается в тугие морские узлы, просоленные бедами, когда твой человек из опоры превращается в оппонента, когда нет больше сил открывать глаза и видеть все то же: стену дома за окном, не выброшенный мусор, недомытую посуду, надоевшую работу, неискренних друзей, неоплаченные счета на жизнь. Когда дела, быт, погода, мигрени, ссоры превращаются в единую бессмысленно серую вязь… Как просто в такие дни любить корабли. И закрывая глаза, видеть белоснежные паруса, тугие под порывами густого до головокружения ветра, и почти чувствовать под ногами тонкую ненадежную палубу, единственную преграду между тобой и неумолимо прекрасным океаном. И пронзительные крики чаек, и теплые брызги на лице… Как легко мне любить корабли.

Главное, от души
Я устал от политики, которую можно назвать привычной всем фразой «главное от души». Это фраза паразит, фраза убийца. Нет, я не оспариваю того, что в свое творение необходимо вкладывать и душу, и сердце, и чувства, иначе оно будет плоским и одномерным, но это не единственное, что должно в нем быть.

Я наблюдаю за людьми и мне до слез обидно смотреть на тех мальчишек и девчонок, которые не спят по ночам, чтобы новая строчка не выпадала из гармонии, которые ожесточенно забывают о себе, просиживая сутками над своими произведениями, чтобы в равновесии их текстов не было ничего лишнего, ни воды, ни пустоты, ни повторений. Все они умные люди, прочитавшие невероятное количество книг, узнавшие все подводные камни, нюансы и штрихи хорошей литературы, которые научились отделять зерна от плевел и ценить красоту мысли и богатство языка. Мне обидно от того, что все, что они создадут — сдохнет в болоте этой политики. Потому что литература, являющаяся тем самым интеллектуальным трудом, за который порой потомки бывают благодарны теням уставших авторов, собравших под крыло своих слов новизну идей и отражение времен, тот тяжелая работа, заставляющая ежесекундно работать агонизирующий разум и воспаленные глаза, растворится среди стишков вроде «а я тебя любила, а ты, скотина, сдох».

Мне обидно, когда рядом с их талантливыми произведениями пишут чушь, ересь, бред, безграмотно начириканую за полминуты человеком, единственной книгой которого была упрощенная версия колобка, а читатель… Не видит разницы. Читатель, давясь собственным одиночеством, отрыгивая глупостью, будет восторженно онанировать на пустоту, убивая талант, который пожмет плечами и молча уйдет в тень, натягивая на плечи обноски былой гордости.

Потому что нет хорошо и плохо написанного, нет графомании, но нет и литературы. Главное, чтобы от души. По сути это форма слепоты и эгоизма, «от души» это то, что вписывается в твою идеологию. Если завтра я от души напишу, как я радостно ворую золото народа, это уже будет не от души, это будет поперек тому маленькому слабому мирку, в котором живет зритель. Но ограничиваясь разделением на то, что мне нравится и то, что мне не нравится, мы сами убиваем литературу. Мы, жалующиеся на то, что книги теряют ценность, печатное дело умирает, а молодежь предпочитает компьютерные игры. Но все происходящее — не больше, чем продолжение нас самих. Мы не научим своих детей ценить литературу, если сами забыли, что это значит.

А я… Я не тот добрый мальчик, не тот лирический герой, который живет на страницах моих книг, я цинично сплевываю на пол свою боль, видя, как очередную проплаченую бездарь чествует толпа, променяв собственную голову на стадный рефлекс. Я саркастично ухмыляюсь, понимая, что этим шествием еще одного талантливого человека они втаптывают в землю, замуровывая слабый хребет неокрепшего творчества в политику «главное от души».

Поезд
Поезд. Отражение моего лица до простоты гармонично вписывается в меняющийся пейзаж за окном. И, пожалуй, это одно из самых завораживающих зрелищ, которые встречал я в своей жизни. Может потому, что это самая легкодоступная форма некоторого триединства: возможности увидеть сквозь собственное лицо мир, этакого интуитивного единения с бытием, нереальности, эфемерности собственных черт в черной глубине стекла и медленного движения, олицетворения сакрального пути человеческой жизни. А может потому, что уют желтого света и негромких человеческих голосов за спиной в сочетании с некоторой мистичностью бледного призрака в окне, сквозь губы которого просвечивают случайные огни, а из глаз поднимаются опрокинутые в ночь деревья, создает ни на что не похожее то ли настроение, то ли состояние, в котором светлая грусть вечного скитальца легко накладывается на задумчивость усталого философа, вдруг превращаясь в легкую тень самой мимолетной, самой невесомой улыбки, больше похожей на фантом, вымысел на грани с истиной. Как бы то ни было, поезд. Полустанки надежд, остановки доверия, и ночь, ночь, ночь за окном, ночь тишины, ночь одиночества и щемящей случайности и временности всех попутчиков. Они сойдут очень скоро, и что останется во мне от этой девочки с весенней улыбкой и озорными глазами, от этого юноши, ушедшего в себя и бормочущего стихи, от этого мужчины с морщинками былого смеха возле глаз, угощающего всех пассажиров ярко красными яблоками, от этой стареющей женщины, отчаянно набирающей текст на мониторе своего телефона. Но поезд неумолимо движется дальше, мое отражение пристально смотрит мне в глаза, голоса людей становятся все тише, все отдаленнее. Пора. Моя остановка.

Ты умеешь любить
Ты умеешь любить красиво. С долей принятой жертвенности, с благородными порывами и почти книжными, изысканно-элегантными поступками. А я люблю только себя, я неисправимый эгоист. И там, где ты приносишь избраннице букет аляповатых бархатных цветов, сетуя впоследствии на разницу психологий и истеричность, я молча сажусь рядом: выслушать и услышать. Там, где ты совершаешь поистине джентельменские поступки, достойные песен, удивляясь ответной холодности, я совершаю поступки безумные, и, наплевав на все приличия, хватаю за плечи и прижимаю к себе, не позволяя вырваться, пока не пройдет это злая дрожь, пропуская мимо ушей удивление: «Откуда ты знаешь? Как ты почувствовал?». Но ты умеешь любить, а я люблю только себя. А разница между нами проста: ты умеешь любить, маскируя эгоистичность чувств и желаний за возвышенностью принятых постулатов, ты умеешь обманывать даже себя с целью идеально подходить под мораль общества. А я неисправимый эгоист, вскрывающий на досуге природу чувств и препарирующий сны об ангелах, но вот только ту грань, за которой заканчиваюсь я и начинается чужой — я потерял.

Считалочка
Давай напишем считалочку и пусть она будет о любви. Ведь у этого чувства бесконечное количество лиц и проявлений. Раз. Твой радостный смех, когда я беру тебя на руки, чтобы преодолеть разлив осенней лужи. Два. Долгий поцелуй в сумраке вечера, закрытые глаза, открытые окна и прохладный ветер на лицах, застывших в сантиметре друг от дурга. Три. Наброшенное на хрупкие плечики пальто, с легким полупоклоном и спрятанной в глазах нежностью. Четыре. Женщина, тонкая, как девочка, сидящая на подоконнике в теплой рубашке мужа, которая ей велика, но в этой рубашке — все до слез родное, близкое, важное. Пять. Внимательный взгляд в глубину глаз во время пустяковой ссоры, взгляд с одной целью — понять того, кого не понять ты не имеешь права. Шесть. Маленькая мятая фотография в паспорте, при потере которого ты грустишь именно о ней. Семь. Идя по магазину, ты, не задумываясь ни на секунду, останавливаешься у стойки с орехами и бросаешь в корзину пачку фисташек, потому что она их любит, а ты любишь, когда ей хорошо. Восемь. Приглашение на танец посреди зимней улицы пасмурным днем, пока хмурые прохожие спешат по каким-то делам, а вы — танцуете, и в ваших глазах — расцвет весны и солнечный свет. Девять. Обручальное кольцо на груди, на грубой веревке, как святыня бережно хранимое возле сердца. Десять… Его ты впишешь сам. Потому что у любви бесконечное количество лиц и каждый из нас глубоко глубоко в душе хранит свое собственное.

Ранняя весна
Ранняя весна — это местный потоп и пронзительный запах мокрой земли. Это солнце, отраженное в бесконечных лужах, это привычная и поднадоевшая за зиму одноцветная реальность, которая уже начинает мерцать изнутри. Это первый вздох облегчения и шапка, радостно заброшенная на антресоли. Это взгляд на случайных прохожих, становящийся все более внимательным, оценивающим, прицельным. Это последнее любование обнаженными деревьями и томительное ожидание первой листвы. Это походка, становящаяся раскованной, быстрой, легкой, утратившая осторожность скольжения по льду, лишь для вида присыпанному блеклым песком. Это пора генеральных уборок, идея о которых возникает спонтанно, почти инстинктивно, потому что душа все настойчивее начинает просить простора и свежести. Это шепот ручьев и пандемия хорошего настроения, очаги которого вспыхивают все чаще. Это смех, передающийся воздушно-капельным путем. Это ты, еще по зимнему хмурый, с тенью холодного времени, вертикально залегшей между бровей, это я, улыбающийся в проеме дверей, хлюпающий мокрыми ботинками, притащивший в волосах солнечные лучи и брызги капели… ААА-ПЧХИ! Заразился?

Пейзаж
Помнишь? Ты лежала в траве, мокрой от дождя, теплой от солнца.. А я наклонялся над тобой и целовал. В лоб, в щеки, в глаза, в губы, куда попало. Ты тихо пела, а я целовал тебя в шею, в ключицы, в плечи. А помнишь, что было дальше? Я читал тебе стихи, я смотрел на твое лицо и импровизировал: ты одинока в этот час, душа в траве, душа на воле… Ты так прекрасна в этот час, так беззаботно не одета… И ты действительно была одинока. Ты лежала в траве, одна посреди огромного поля, под тяжелым небом, падающим дождем. и мои поцелуи были частью пейзажа. Ты всегда любила свою печаль сильнее. А я все никак не мог пробиться сквозь нее, я так и оставался — частью пейзажа. И тогда я вошел к тебе грустью, я превратился в боль. Помнишь? Тогда ты впервые увидела мой взгляд. А может быть, ты увидела себя, отраженную в нем, в этой открывающейся бездне. Как любила ты страх, с каким отчаяньем я смотрел в тебя и становился тем, что ты любишь. Теперь ты видишь только меня. Но, милая девочка, я не умею быть болью, прости.

Одноразовый рай
Накинь куртку, сбеги из дома, сядь за руль или поймай такси, доберись до самого края города, выйди из машины и иди. И встав на вершине первого попавшегося холма, сложи в себе тень от раскидистого дерева, податливость травы под ногами, пронзительный крик пролетевшей мимо птицы и долгий глоток раскрашенного облаками неба. Это будет твой собственный одноразовый рай. Через мгновение он снова станет просто деревом, просто холмом, просто небом, но в это мгновение… Стоит ли искать вечный рай, приторно-сладкий, душно-мягкий, если жизнь дарит нам такие подарки, щедро разбавляя их горечью судеб, не давая ни на секунду сведенному судорогой восторга и боли сердцу уснуть? Иди, иди сквозь череду одноразовых эдемов, пока оранжевые ангелы расплескивают солнце из теплых рук, пока холодные призраки без лиц рисуют горячие пентакли на тонких запястьях, пока дети с глазами сов примеряют к острым плечам крылья стрекоз, пока вырастают из песка разноцветные города и мыльные пузыри планет лопаются под слепящим смехом Бога. Хотя, знаешь… пойдем вместе.

Вместе
Вместе — это когда в стремительно растущей куче грязного белья половина — не твоя. Одиночество — это когда у тебя нет грязного белья, только чистое, достаточно лишь затереть мокрой ладонью пару пятен и брызнуть одеколоном.

Вместе — это когда можно позвонить и сказать: «купи, пожалуйста, пачку сигарет по дороге домой». Одиночество — это когда дорога домой приобретает риторически философский смысл.

Вместе — это когда ты рыча и смеясь отвоевываешь право пить из своей любимой кружки. Одиночество — это когда все кружки твои, но ты пьешь либо в кафе, либо в гостях, либо из горлышка.

Вместе — это когда в холодильнике есть вкусняшка, но тебе неминуемо придется делиться. Одиночество, это когда в холодильнике есть вкусняшка, но она помнит еще царя, и ты идешь в гости или в кафе.

Вместе — это когда твоя кровать ограничивается одним метром от стены, дальше начинаются чужие локти и коленки. Одиночество — это когда твоя кровать то место, где ты лег, будь то пол или диван.

Вместе — это когда понимаешь всю важность туалета и учишься занимать очередь заранее. Одиночество — это когда туалет для тебя — вечернее платье женщины, возможно, тоже одинокой.

Вместе — это когда ты любишь другие фильмы, но вы читаете одни книги, и ты тихо любуешься тем, какая она растрепанная и родная по утрам. Одиночество — это когда ты любишь лучезарные глаза, существующие только в твоих мечтах.

Вместе — это когда ты точно знаешь, что тебя всегда ждут. Одиночество — это когда ты всегда ждешь, ничего не зная.

Вместе — это когда можно пойти погулять. Одиночество — это когда нужно бы зайти домой.

Вместе — это когда мы рядом. Одиночество — это когда тебя нет.

Я не верю
Я не верю. Я не верю тем лжепророкам, которые говорят о своей богоизбранности и красиво поют об общей слепости всех остальных людей. Потому что мир гармоничен, люди равны в рамках этого мироздания, являясь необходимыми частями общего равновесия, нет лучших и нет худших. Я не верю, что человек, достигший просветления, будет отчаянно доказывать, что он выше остальных, это отрицает баланс бытия, это цветок воюющий с камнем в попытке узнать кто из них нужнее. Я не верю тем, кто в экстазе мракобесия кричит о своих реинкарнациях в исторических людях, в этих эйнштейнов, не знающих физики, в македонских, не умеющих воевать, в святых, не узнающих своих лиц. В надевании на себя масок когда-то признанных обществом людей, чьи имена нам запомнились, нет ничего, кроме пустой попытки показаться большим, чем ты есть. Я не верю тем, кто называет себя единственной истиной в последней инстанции, отрицая все остальные теории. Потому что истина едина, она не за гранью, она в сумме всех существующих теорий. Я не верю тем, кто кричит, что они — единственный путь, грозя муками ада за непонимание, потому что у каждого человека свой путь и тысячи лет мы шли своими дорогами, не зная ни мессий, ни ада. Я не верю тем, кто свою способность мыслить заменяет модной во все времена мистификацией бытия, систематизируя свое виденье мира заштампованными афоризмами из книг серии «добейся просветления за три дня», зачастую при попытки осмысления противоречащими себе. Я не верю тем, кто судит, потому что каждый судит по себе. Я не верю тем, кто обещает несметные богатства души и чудеса фокусников и психологов из своих рук, единственного источника, потому что души людей богаты и так, без запоздалых даров чахлого фанатизма. Я не верю.

Желтая пыль
Открой окно, я задыхаюсь. В этом тусклом свете, в этой желтой пыли, в этой жвачной, дойной, комнатной жизни. В этом монотонном гуле голосов, повторяющих одно, одно, одно и то же. Открой это чертово окно. Разбей, выдави мутное стекло распухающими в чахлой апатии нервами. Работа, дом, работа, дом, день, ночь, кофе, ноутбук… Но дело даже не в этом. Просто что бы ты не делал, взгляд неминуемо упирается во все ту же стену. В эти аляповатые замызганные обои, эти шизофренические цветочки, от которых тошно, так тошно, что ты вжимаешься в кресло, в его податливую, трухлявую набивку и тихо воешь на одной пронзительной ноте, зажмурившись, заткнув уши, заткнув мысли почти грубо, заткнув скулящую душу за пояс: «Молчать, тварь!». Открой окно, слышишь. Я же сойду с ума. Конечно, ты рассмеешься, мол, ты уже безумен. Но я пока еще различаю верх и низ, я пока помню несколько имен или, может, это они помнят меня, я пока еще улыбаюсь и хмурю брови в нужных местах, да, я еще помню сценарий этой жизни, я еще стираю рукавом со щеки эту невыносимую, болезненно яркую желтую пыль. Прошу тебя, открой окно.

Становиться лучше
Мне нравится, когда мы рядом, потому что с тобой я могу быть самим собой. Я жил с женщинами, жил и с мужчинами и часто слышал эту фразу и от тех, и от других. И это всегда значило примерно одно и то же. Все сводилось к бытовому этикету: потому что можно не идти в душ, когда лениво, потому что можно не пытаться читать книги и строить из себя интеллигентного человека, потому что можно не казаться остроумным, потому что можно месяц ходить в одних носках, пялясь в монитор ноутбука, потому что можно не придумывать как сделать жизнь красивее, потому что можно чавкать и ковыряться в носу, потому что любую необходимость так или иначе контролировать себя можно оставить за дверью. Так проще. Я молчал и улыбался. Все так, со мной можно быть кем угодно и чем угодно, я приму любой аспект характера. Я молчал, ласково улыбался и думал про себя, что мои принципы звучат иначе: мне нравится находиться рядом с тобой, потому что ты заставляешь меня становиться лучше.

Одиноких видно
Одиноких видно по глазам. По больному, воспаленному взгляду, ищущему что-то, на миг замирающему и соскальзывающему с чужих лиц, как вода, как талый снег. Одиноких видно в сети, отчаянно впечатывающими свое тепло в затертые клавиши, когда другие, счастливые, любят друг друга, смеются в теплых обьятиях, разукрашивают поцелуями кожу, сверкают бокалами под бой курантов. Одиноких видно по рукам, по нервно дрожащим пальцам, меняющим сигарету за сигаретой, чертящим по поверхности пустоты чьи-то имена. Одиноких видно по словам: горьким, надрывным, спрятанным за напускными улыбками и наигранным равнодушием. Одиноких видно. И глядя в них, в эту холодную печаль, в эту звенящую пустоту, в эту неуспокоенность сердец, так не хочется вдруг оказаться одним из.

Мы хотим
Мы хотим, чтобы нас любили, мы хотим, чтобы нас ценили, мы хотим, чтобы нас признавали. За красоту, мудрость, доброту, романтичность, оригинальность, талантливость, щедрость, чувственность, сексуальность, логичность, любовь, нежность, честь, за все те ценности, которые мы любим находить в себе. Жизнь как гимн личности, смысл ее, как самовыражение. И если кто-то отказывается увидеть в нас ту самую жемчужину, в которую мы свято верим, возникают мифы о непонимании. И в этом пути каждый достигает цели своим путем. Кто-то, из неспособных выявить в себе свои таланты, возможности и амбиции, отмахивается философией невмешательства, нежелания иметь что-то общее с людьми, выбирая тихую, спокойную, зачастую одинокую и несчастную жизнь, пока не находится тот единственный, кто разглядит всю глубину внутреннего мира, тем самым создав любовь на всю жизнь. Другие начинают искать изъяны в других, пытаясь доказать глупость, ущербность, убожество себе подобных, тем самым возвеличиваясь в собственных глазах и глазах тех, кто по наивности, по латентной ведомости доверился им, но я не хотел бы жить в том изуродованном мире, который они создают вокруг себя. Третьи ставят цели и добиваются их, намечают себе вершины и достигают небес, находят примеры людей, превосходя которых, меняют мир. Эти люди создают историю и двигают вперед человеческий прогресс. И безусловно, впрочем, как и всегда, каждый сам выбирает свой путь.

Быть мудрым
Времена древней Греции, первого размаха философии, как попытки объяснить устройство мироздания и определить в нем место человека, когда философы сходились между собой, аргументируя свои взгляды, обосновывая, споря, совершенствуя диспутами собственные теории, давно прошли. Сейчас в моде загадочность. Все до банального просто. Молчи. Говори как можно меньше и говори так, чтобы смысл фраз был размыт. Укрась их сложными словами для придания глубины и многозначительности. Перефразируй чужие афоризмы, создавая прообраз собственного писания. На вопросы молча улыбайся или отшучивайся. Не пытайся доказать свою точку зрения, это приведет к открытию ее слабых сторон и сделает тебя из мудреца обычным человеком. В котором, как ты уверен, больше нечего ценить, кроме мнимой мудрости, созданной из интригующей тишины и осторожной игры словами, которая не несет в себе глубоко смысла, новых идей и оригинальности мировоззрения. Но если приходится говорить, говори сложно, вложи в размышление весь свой запас редко используемых слов, что увеличивает видимость их значимости, говори так, чтобы никто не понял, что именно ты сказал, и чтобы каждый понял, что ты мудр и велик, что за словами этими наверняка стоит глубина мысли, которую читатель додумает сам, по привычке веря в слово и, исходя из собственной безграмотности, не замечая за переплетениями предложений пустоты и банальности. Казаться мудрым во времена моды на загадочность просто. Быть им — невозможно.

Набросок птицы
Сколько я себя помню, я всегда рисовал птиц. Мимоходом, задумавшись о чем-то своем, разговаривая по телефону или слушая лекцию в университете, я неосознанно выводил на подвернувшихся под руку клочках бумаги силуэт крыльев, штриховал формы перьев, намечал маленькие хрупкие тельца. Когда я писал стихи или письма, все они заканчивались наброском на полях. Наброском птицы. Прошло время, но я мало изменился, я все так же рассеяно смотрю в небо, улыбаюсь невпопад, обществу людей предпочитаю досуг в млечном ночном озере, впитавшем свет звезд, или шепот осеннего леса, падающего под ноги зачатками вдохновения. И все так же, уходя в себя, я продолжаю рисовать птиц… И иногда, заглядывая в зеркало, я замечаю, что сам — не больше, чем неудачный набросок птицы, написанный рукой неизвестного мастера на скомканном клочке случайной реальности.

Межсезонье
Январь, 2013 год. Зима, все чаще становящаяся слякотью и разбрызгивающая колесами машин грязный снег, оседающий мокрыми темно серыми пятнами в лужах, на джинсах, в глазах прохожих, в сутулом горбатом небе над головой. Нет, дело не в том, что шляясь по улочкам маленького городка под аккомпанемент сезонных кашля и насморка, я жадно ищу взглядом тот просвет, который напомнил бы мне о трагично тонком волшебстве красочной осени, о жарком дыхании лета, оседающим влагой на смуглой коже или о хрупком и неукротимом танце весны, нет. Дело в том, что есть ты. И эта простая данность, уютно и тепло спрятавшаяся где-то то ли в левой стороне груди, то ли на изнанке век закрытых глаз, то ли где-то еще, где отступает тело и царствует душа, эта смешная данность будит во мне самом нелепое межсезонье, заставляя отчетливо видеть вокруг на первый взгляд неприметное, скрытое от глаз скорее привычкой к зиме, чем природным климатом. Январь. А я собираю летящие на рваном ветру алые листья, беременные новой жизнью почки деревьев, я собираю их, как собирают цветы, чтобы подарить любимому человеку, ставшему для художника той неотьемлимой жаждой творчества, которая открывает новый потенциал стареющего искусства.

Привиделось
Мне хочется поговорить. Об истории, об искусстве, о литературе, о политике, о философии, о жизни, но… раз за разом, после обрывочных «прив», «нра», «ваще», «как саааам», «а ничо», открывается все та же грустная, болезненная, тяжелая, трагичная, пустая бездна одинокости человеческой. Глухой, слепой одинокости, неразбавленной оттенками широкого пространства красивого мира. И бессильно опускаются руки, не способные спасти каждого, и хочется отвернутся, закурить и остаться наедине с самими собой, устало глядя в окно и думая о чем-то далеком, неважном, но легком и светлом, как крыло бабочки над полем диких цветов. И хочется взять слова, краски, шальные чувства — вечные инструменты художника, и создать вокруг себя стену толщиной в бесконечный вздох сожаления и обреченного понимания того, что там, где ты предвидел сладкую, прекраснодушную, парящую бесконечность, лишь россыпь острой мокрой гальки боли, воспаленной сознанием до размеров берега, на котором никогда не будет радостного смеха детей, любящих глаз, нежных обьятий и где-то на кромке горизонта — пения китов. И наваливается на душу тяжелое тело пустоты, и дышит соленым в шею, давя бетонной поступью птенцов зарождающихся идей и желаний, и в какой-то момент начинает казаться, что ничего больше не осталось, что ты один среди миражей, теней, бывших когда-то людьми… Но потом ты вытираешь с висков испарину, закрываешь глаза, делаешь жизненно необходимый глоток горького горячего чая и снова веришь: «нет, нет, привиделось, конечно нет, нет, нет…»

Без-цели-р
Не хочется ничего говорить, нет желания что-то писать. Нет, я могу сказать себе надо, могу сесть и выродить шаблонную зарисовку о любви ли, о жизни ли, оперируя словами и образами, которые так или иначе заденут струны случайных душ, ключи к которым разбросаны под ногами, стоит лишь наклонится и поднять. Я даже могу сделать изящный шахматный ход на площадке пиара всего и вся и завернуть получившуюся пустоту в яркий фантик, сделав ее бестселлером. Без-цели-ром. Хорошо продаваемой возней на ринге бессмыслия, игры в слова и переливания из пустого в порожнее заочно хороших идей, сформулированных не мной. И стать одним из многих модных нынче авторов, собрав аудиторию одиноких, загнанных жизнью людей, жаждущих стать хотя бы сторонними соучастниками чего-то высокого, мудрого, светлого и вечного. А после с ядовитой ухмылкой на лице собирать урожай восторгов, адресованных не столько мне, сколько собственному желанию быть тонко-чувствующим, невероятно-развитым человеком. Но есть внутри какой-то штрих, оттенок души, отголосок совести, который не дает врать. И поэтому… Не хочется ничего говорить, нет желания что-то писать. Зато есть холсты, есть огромный мир за окном, которым можно поделится, повесив на шею фотоаппарат, есть я, обычный человек, в меру живой, со своими идеями и ошибками, есть данность, нырнув в которую чуть глубже, можно и без стихов так наглотаться красоты, что она еще долго лукавым светом будет отсвечивать в глубине глаз.

Человек никогда
Человек никогда не нарисует картину, превосходящую банальный узор инея на стекле или круги на воде в простой луже, когда идет дождь. Человек никогда не сочинит музыку, которая станет совершеннее, чем привычное пение птиц за окном или шум ветра в сердце пустыни. Человек никогда не напишет стихов более откровенных и трепетных, чем мягкий свет в глазах влюбленного мальчишки или дрожь пальцев умирающего старика. Но мы все же создаем… Может быть потому, что любовь, одетая в наряд ярости или острой грусти, но всегда именно любовь, закипая в сердце, застывая черной смолой в глубине глаз неминуемо ищет выхода, выплеска вовне, разрывая грудь, оседая на кончиках кистей, падая в разбросанные ноты. Собирая в нас все самое лучшее, с болью и кровью отрывая истоки вдохновения от обнаженной души, безумно смеющейся или уперевшей взгляд расширенных зрачков в видимую только ей бездну. И потому поэты смотрят больными, красными от недосыпа глазами в небо, подбирая ускользающее слово, и потому музыканты продолжают осатанело перебирать струны уже негнущимися от холода пальцами, ничего не видя вокруг, и поэтому художники сходят с ума, падая на колени возле недописанного холста и плача… Но именно в такие моменты эти странные, живущие глубоко внутри себя люди, столь ранимые в пространстве твердого мира, зашивающее под кожу свои слабости, вдыхающие вместе с острым воздухом ядовитую пыльцу творчества… Именно в такие моменты они видят Бога.

Одно крыло
У него было только одно крыло. Оно нелепо топорщилось за левым плечом скорее пародией, сарказмом над возможностью полета. Но он не обращал на это внимания, он тихо жил возле ручья из вечно тающего снега, он собирал в сплетенную из ольхи корзинку корни гор и варил хмельное небо. Вечерами он зажигал в пальцах свет и возвращался к своему дому, спрятанному в тела деревьев. А больше всего он любил рисовать свет на бархатной, слегка мятой ткани реальности. Ночами он чиркал спичкой на маленькой кухоньке и зажигал случайные звезды, а днем он ловил рваным сачком человеческие сердца, ласково брал в руки и осторожно дул в них, отчего они начинали сиять изнутри. Он жил на склоне прожитых лет, поросшем травой и полевыми цветами, он разговаривал с птицами, ухаживал за неприглядным садиком, где он сеял семена весны. Он часто улыбался и вокруг его глаз пролегли морщинки, в которых поселились жить солнечные зайчики счастья. Он был влюблен в женщину с именем Жизнь, она часто оставалась у него, а он угощал ее чаем и рассказывал ей сказки, а потом они засыпали на неразложенном диване, крепко обнявшись. Он просто тихо жил возле ручья из вечно тающего снега, и так ли важно, что у него было только одно крыло.

Новый год
Сегодня ночью начнется следующий год. Для кого-то это время ничем не отличается от будней, кто-то видит в нем волшебный праздник, беременный сказками и чудесами, кто-то подводит итоги и ставит новые цели. Год прошел. И что-то в нас прошло вместе с ним. Друзья мои… мы любили, страдали, искали друг друга, говорили о мелочах и кричали о важном, протягивали руки к солнцу, а сердца к чужим сердцам, падали и поднимались, ошибались и что-то понимали, теряли и находили… Многое мы не успели. Договорить, досмеяться, пробиться к настоящему свету сквозь привычное окно монитора… Но все, что было, было не зря. И сегодня, поздравляя всех вас, каждого из вас, я пожелаю вам оставаться теми же прекрасными людьми, которых я знаю. Да, в чем-то неизбежно меняясь, но все же добрыми, любящими, искренними.. разными. И не опускать руки, и стремиться выше, и быть ближе к любимым, и быть честными с собой. Зажигайте свечи, открывайте шампанское, расплескивайте по морозу искры бенгальских огней, верьте в чудеса, загадывайте желания, улыбайтесь всей душой. А если где-то все же промелькнет тень печали… тогда нащупайте друг друга сквозь пространство, сквозь наступившую зиму, сквозь глаза, сквозь чуткие пальцы и случайно вспомните, что жизнь продолжается, что мы так же вместе, на одной маленькой планете, а на любую беду находится своя радость, и на любое зло найдется вдруг тот человек, который обнимет за плечи и шепнет на ухо: «с новым годом, малыш. с новым счастьем…»

Комнатная зима
Я проживаю комнатную зиму. Зиму возле запотевшего окна, зиму рядом с теплой батареей, зиму в обьятиях любимых рук под мягким одеялом… С оттенком легкой скуки, я смотрю, как мир за окном теряет свои черты, растворяясь в белизне снега, а потом вновь отчетливо проступает черными разводами строгости голых ветвей. Я проживаю комнатную зиму, собирая взглядом чужие красивые фотографии заснеженных мест, украшая душу песнями и стихами о волшебстве снегопадов и хрупкости льда. Но у зимы много сказок, нашептанных игриво взметнувшейся вьюгой… И это — одна из них. Комнатная зима. И кормушка на окне с хлебом для голодных замерзших птиц, и мягкий свет из окна, который никогда не гаснет, и тихое уютное тепло, словно в доме моем не кончается праздник рождества, и звуки смеха и речитатив стихов, которые я порой читаю вслух для того, кого люблю, и теплое молоко, похожее на вату неба, и невозможно долгий поцелуй, когда я вдыхаю тебя в порыве страсти, а ты обнаженными лопатками упираешься в стену, за которой зима. Зима, хранящая много сказок…

Перед праздником
Воздух пахнет корицей и мандаринами, воздух пахнет хвоей и морозом, воздух уже пахнет праздником. И в глазах то тут, то там вспыхивают озорные огоньки грядущего веселья. А ты веришь в чудо. Ты прячешь эту веру под маской наигранной взрослости и серьезности, ты не выбираешь елку и не украшаешь глянцевой бумагой подарки для близких, но все же ты веришь в чудо. А значит… я сделаю все возможное и невозможное, но твое чудо обязательно случится. И пусть оно будет простым: пусть утром, когда ты проснешься, тебя будет ждать завтрак и несколько цветов, пусть твои дела случайным образом останутся за дверью, пусть мои руки на твоей кожей станут непривычно соглашающимися, пусть вечером я улыбнусь и позову тебя гулять, и на улице, прыгая по сугробам, мы вдруг станем детьми, пусть ночью, когда твои губы станут моей святыней, источником, из которого я буду пить счастье, когда твои глаза станут путеводными звездами на чутких тропах понимания, когда я научу тебя неповторимости и незабываемости каждого прикосновения.. пусть этой ночью за окном медленно падает снег.

Нечего сказать
Когда тебе нечего будет сказать… Расскажи мне про ярко желтый кленовый лист, найденный тобой под тонким покрывалом первого снега. Расскажи про огни новогодних гирлянд и свою наивную светлую веру в чудо. Расскажи про лица людей, меняющиеся с приходом холодов. Расскажи про смешных суетливых воробьев, клюющих хлеб из твоих рук. Расскажи про таинственность свечей и мягкость вечера. Расскажи про свои сны и про свои будни, про свои радости и свои печали. Только не молчи, не умножай тяжелую тишину, близкую к одиночеству.

Когда тебе нечего будет сказать… Посмотри мне в глаза, нежно и тревожно. Улыбнись растерянно, спрятав за уголками губ легкие тени грусти. Ненавязчиво коснись тонкими пальцами моей руки, и я сделаю шаг, разделяющий нас. И обниму тебя за плечи, прижму к себе и подарю кусочек неба, укрывшийся в ровном биении сердца.Только не отводи взгляд, не смотри упрямо в пол, кусая губы от безнадежности.
Когда тебе нечего будет сказать… Просто вспомни, что я всегда рядом с тобой. Я в тебе: словами, мыслями, чувствами вплетенный в кружево твоей души. И когда тебе нечего будет сказать, мы вместе придумаем новые слова.

Солнце
Исписался, изговорился, выдохся, пережил себя, перешагнул, выплеснулся вовне, отзвучал в сердцах, вспыхнул и погас идеей, мыслью, продолжился ребенком, все отдал, все, ничего не оставил себе… Потерял сознание, упал в темное, теплое, конечное, опустевшей оболочкой души впитывая жесткость травы, упирающейся в лопатки, разряженность неба, упирающегося в грудь, последний воздух, которого катастрофически мало… Завтра будет новый день. Завтра взойдет солнце. Большое, яркое, для всех. И все будет хорошо, и мы наконец поймем, что счастье всегда было с нами, просто боль мы любили сильнее, замечали чаще. И что те люди, которых мы так отчаянно искали, теряя себя, стояли рядом и обнимали за плечи, молча и понимающее улыбаясь всем метаморфозам души. И что любые стихи красивы только тогда, когда жива твоя душа и сердце вдыхает любовь в мертвые по сути слова. И что солнце восходит каждый день и это — величайшее чудо, данное нам. И я люблю тебя. И я с тобой.

Телефон
Месяц назад я выкинул свой телефон. Я забыл все цифры, которые когда-то были важны, я стер все имена. Я не смеюсь на встречах с друзьями, я не хожу в гости, мне не приходят письма, в мою дверь никто не стучит, я молча закуриваю, сажусь в кресло и смотрю на низкий низкий потолок, я закрываю глаза и упираюсь горячим лбом в низкое низкое небо. И я пишу о любви, я веду странный разговор со счастьем, я кричу вам, как прекрасна эта жизнь, я улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь… Потому что я могу позволить себе смеяться и над жизнью, и над смертью. Я говорю вам: будьте, длитесь, звучите, продолжайтесь, живите взахлеб, любите отчаянно, смейтесь искренне и, падая сбитыми в кровь коленями на просоленную от слез землю, найдите силы встать. И если будет нужно, я протяну руку и подставлю плечо. И пусть это банально, заезжено, повторно, и трагичность бытия никуда не исчезает, но… боли в этом мире хватит и без меня. Я буду улыбаться, я буду шутить, я буду писать о любви и вести странные разговоры со счастьем. И не так уж важно, что месяц назад я выкинул свой телефон, потому что мне самому больше некому и незачем звонить.

Стильные мужчины
Стильные мужчины пахнут дорогим парфюмом. А я пахну тобой. Мускус и полынь, сирень под дождем и раскаленный на солнце песок, полусумрак хвои и трепет моря. И к черту стильность, к черту модный прикид и целеустремленность амбиций. Я вдыхаю черный кокаин твоего взгляда, слизываю с твоих губ жестокую мудрость слов, приближаюсь прицелившимся хищником, прижимаюсь к горячей коже в неутолимой жажде познания твоей скомканной дождливой души. Я лежу в темноте, смотрю на тление сигареты, последний взлетный огонь безумного сознания, вслушиваюсь в твой несвязный шепот и повторяю: «да, да, да». Да, люблю, да, желаю, да, останусь, да, буду, да, только ты. Во всем мире — только ты. И бросая на весы свое глупое сердце, я понимаю, что это больше, чем весь мир. И улыбаясь открывшейся тайне, я рассказываю тебе, что на самом деле все просто: стильные мужчины пахнут дорогим парфюмом. Влюбленные мужчины пахнут своей женщиной.

Над городом
Ты стоишь над городом, на краю мокрой крыши и дождь свивает тугой нимб над твоей головой, болезненно пульсирующей безумным смехом с оттенками глубокой печали. И подобие звезды, жало сигареты тлеет в руках, и за пять страниц книги бытия, за пять секунд вышедшего времени ты становишься старым. Ты пристально смотришь в город, соединяя его с бездной, ты молча смотришь в людей, познавая в них себя самого. Ты летишь над городом, закрывая глаза. И не нужно не крыльев, ни потрепанных чудес, ни прочей бутафории, чтобы однажды понять, что…

А где-то там, далеко-далеко, копошатся калеки, скалятся, прорастая подлостью в стены домов, подслеповато сверкают глазками, судорожно размножаясь в плесени ядовитых слов, тяжелых неповоротливых мыслей, камнями падающих под ноги, спотыкаются, воют, грызут друг друга и злобно шипят тебе вслед… И это прекрасно. Радуйся, когда они проклинают твое имя, и бойся того дня, когда они распахнут тебя обьятья, признавая в тебе своего. Это будет значить только одно. Ты упал.

Дурак
Дурак, как много в этом слове… Я сейчас не о тех несчастных людях, которые больны и в силу этого имеют какие-либо отклонения, я о дураках обыкновенных, домашних, самом распространенном виде: вот смотришь на человека, вроде нормальный он, а дурак дураком. Или прилетаешь в ее дом на крыльях грядущих подвигов, делишься гениальными идеями, осенившими тебя после пятой закуски, мелешь заплетающимся языком о мудром, о великом, а она рычит и идет варить борщ. Что с нее взять, бабы-дуры, ты ей о высоком, а она… Или пишешь диссертацию о многофункциональности медицинской процедуры, заключающейся во введении воды или иных жидкостей либо растворов лекарственных веществ через задний проход в прямую кишку, в народе грубо именуемой клизмой, протираешь очки, смотришь умным взглядом в телевизор на очередного чиновника и понимаешь, что творит то он бред и ерунду, дурак, каких свет не видывал. А чиновник смотрит на тебя, неудавшегося профессоришку, отнимающего последние крохи у голодных тараканов, единственных твоих сожителей, и смеется в окружении статных матрон, намазывая красную икру на черную: вооо дурак. А все в итоге просто, дурак это не диагноз, это сторонняя оценка, напрямую связанная с личным списком ценностей, который есть у каждого человека. Для выбравших духовное или интеллектуальное развитие дураками будут казаться те, кто все силы вкладывает в загребательно-бабловую деятельность, женщине, положившей свою жизнь, свой труд, всю свою любовь и заботу в семью, в подрастающих детей, будут смешны твои бредни о высоком, а скажи ей, что близких нет, все мы странники и гости в этом мире и станешь если не главным врагом, то дураком с ветром в голове точно. А люди, стремящиеся к успеху и богатству с долей иронии смотрят на книжных ботаников, не понимая, ради чего живут эти дураки. Дураки начинаются там, где заканчиваются взаимопонимание и попытки посмотреть на мир чужими глазами, принять людей такими, какие они есть. А решать чьи ценности самые правильные — последнее дело. У каждого свой мир, они не похожи друг на друга и это уже само по себе правильно. А остальное рассудит время, в любом случае и дураки, и умнички встретятся на одном просторе не прополотой земли молчаливых кладбищ.

Берлога зверя
Когда не хранят любимые глаза и последний поцелуй в обьектив превращается в плату за осенний свет, когда дописаны письма и нет смысла дольше ждать ответа, когда ложится на плечи дождливое небо и обещание не умножать печаль, штампуя повседневную радость, ничего не стоит… Потеряйся в траве, нарисуй во взгляде облака, вспомни, что жизнь — всего лишь сон. Рассмейся, разозлись, закури, промолчи, погрусти, прозвучи новыми мотивами на флейте дождей. И не важно, что этот костер никогда не заменит зари, и не важно, что эти птицы камнем упадут с неба, не способные к полету.. Все не так уж важно. Сшей новую душу из разбитых осколков реальности и пусть она будет светла. Закинь на плечо гитару, выйди на дорогу, зажми твердой рукой лады собственного сердца, вдохни бесконечный простор степи, одетой в хрустящую траву и первый снег, и почувствуй бесконечность этого пути и нелепость всех потерь. Но вновь засыпая в чужой постели, помни: человек, уснувший в берлоге зверя, проснется зверем.

Шаг сквозь боль
Бывает, ты устал, бывает, тебе больно, и жизнь валится из рук, и свет нового дня не радует, и душа начинает отсвечивать безысходностью, и в улыбке появляется печальная горечь. Иногда бывает плохо. А вокруг тебя близкие люди, которым просто не все равно, а в глаза твои смотрит твой человек и молча ждет ответа…

Кто-то в такие моменты начинает искать поддержки, утешения, рассказывая истории своих жизней первым встречным, жадно хватая открытым ртом теплые слова, расплескивая свою боль на белые полотна их душ. И становится легче, конечно, легче… а если кто-то в мире закурит, сожмет побледневшие виски и устало посмотрит в окно, задыхаясь в круговороте чужих страданий.. так это мелочи, не стоит об этом думать, не стоит.

Иные, гордые, строят стены, запирая свою боль в себе. Чтобы не коснулась она своим черным крылом дорогих тебе людей. Красивый поступок. Настолько же красивый, насколько и глупый. Просто потому что близкие твои являются близкими еще и потому, что прекрасно чувствуют: что то не так. И молчание твое, пустые отговорки «все хорошо, да-да» из рыцарского жеста будут превращаться в эгоизм. Они — чувствуют. И не зная причин, волнуясь за тебя, они начнут предполагать. По привычке выбирая из возможных зол большее. Неужели люди, просто за то, что любят тебя, заслуживают молчания, умножающего тревогу их душ? Пряча крылья своей боли, ты легкой рукой даришь им собственных, порой более страшных птиц. Есть мудрая присказка: «и в горе, и в радости». Только она лечит одиночество. Только она из ты и я создает хрупкое мы.

Сила и гордость в другом. Не в том, чтобы умыть грустью лицо мира, и не в том, чтобы научиться строить стены. Они в том, чтобы преодолеть любую боль. Преодолеть самому и протянуть руку им, людям твоим. И посмотреть им в глаза, прямо и открыто, и сказать: «все хорошо». Сказать это честно и самому поверить в это. Поэтому стоя на любом краю, заглядывая в любую бездну, позволяя любой бездне заглянуть в тебя.. Помни о тех, кто смотрит тебе вслед. И найди в себе силы не казаться, а быть счастливым, расправив плечи и улыбаясь любым ветрам.

Гранатовое
События, спутанные мысли, спешные слова, размытые пятна лиц, судорожные поступки, тянущиеся руки, пролетающие машины, обнаженные тела, поющие птицы, летящие облака, ком в горле, пощечина дождя на щеке… Дни. Мои дни, уже прожитые, только грядущие… Не оставляя на память ни плохого, ни хорошего, смешивая собой боль и счастье, они останутся во мне россыпью зерен граната на белой скатерти души, спелыми, пьяняще красными, глянцево бликующими на солнце лоснящимися боками, лопающимися в зубах сна и растекающимися сладким соком жизни по губам, дышащими терпко горьким ароматом, сексуально невинными, притягательно хрупкими. И я буду шалеть от этого, и снова бежать босиком по траве, наперегонки с судьбой, с самим собой, и снова падать в эту траву, и отчаянно вглядываться в небо, и жадными глотками пить гранатовый сок бытия. И ловить в траве смуглые тени, просачивающиеся в землю, впивающиеся друг в друга, шипящие: «умри, слейся, погасни, стань нами, будь с нами… ведь так живет каждый». Нет, милые мои. Так живете вы. И такие как вы, тех, кого вы видите, припадая к земле. А я смотрю как солнце играет на поверхности гранатовых зерен.

Люди пишут
Люди пишут о себе… На стенах домов, в подьездах, подворотнях. Никем не услышанные, никому не нужные, люди пишут о себе. Я хожу по улицам и читаю обрывки этих писем, о любви, о разлуках, о печали и счастье, о потерях и находках. «Пропала собака, друг, помогите…», «Я люблю тебя, я буду любить…», «Прости меня, слышишь, я не хотел…», «Ненавижу вас, всех, всех, всех…», «Кто мы, зачем мы…», «Мне одиноко, напиши, если читаешь…», обрывки цитат, стихов, фраз… Ничего не напоминает? Это наши дневники, написанные на холодной шершавой поверхности камня. Это мы в формате улиц.

Дыши небом
Когда боль превращается в злой смех, когда хочется с яростным холодом в глазах смотреть как кричит, извиваясь, судьба в твоих руках… Зажигай абсент, врубай до предела музыку и сексуальность, вдыхай полной грудью темную сторону бытия, подставляй горло равнодушным рукам, в экстазе от надрывного плача души. Раздевайся хищно, превращай любовь в ненависть, пройди по грани и вернись прежним. Кусай губы в кровь, сойди с ума и станцуй на краю крыши лучшее свое танго, займись сексом со смертью и сыграй на скрипке жизнь. Неужели мне настолько больно? Что я так отчетливо чувствую во рту горький вкус поднимающейся тьмы? Дыши небом, Аль… Пусти в себя тишину, успокойся…

В малом
Человек познается в малом. Не в словах, слова лживы, даже не в делах, ими тоже можно обмануть, а в тех маленьких крупицах правды, которые не бросаются в глаза, обычно оставаясь за кадром. В тех моментах жизни, когда забываются поставленные цели вроде «добиться этого» или «произвести такое впечатление», когда действия становятся машинальны и интуитивны, а слова теряют четкий смысл, поднимаясь из глубин души. Когда человек перестает себя контролировать, на мгновение сбрасывая все маски, делая глоток воздуха своей данностью, заглядывая в самого себя на время короткой передышки между прошлым и будущим.

Она ругалась, когда я звонил. Говорила, что это бессмысленная трата времени и денег. Я не могу вспомнить, чтобы она хоть раз просто сказала: Сашка, я тебя люблю. Она часто ворчала и ставила мне в пример других, всех подряд. И я жил своей жизнью, не особо вслушиваясь в ее брюзжание, занимался делами, работой, любовью, творчеством, писал стишки на обрывках бумаги, экспромтом, писал и забывал о них. Иногда я забывал о ней. А потом она умерла. И разбирая маленький ящичек, в котором она хранила всю ту макулатуру, которую считала важными документами, я нашел тонкий полиэтиленовый пакетик, спрятанный между свидетельством о рождении ее дочери и паспортом, в котором аккуратно были сложены все мои стихи, все мои письма, которые все это время она бережно хранила. Она никогда не говорила мне об этом и вряд ли хотела сказать. Просто хранила. В ящике самых важных ее документов.

А другая часто говорила о любви, писала длинные письма, восторженно смотрела в глаза и ласково улыбалась мне. Она могла приехать посреди ночи, если я звонил и говорил, что мне паршиво, она всем своим существованием хотела подтвердить свою неземную любовь. Она была мягкой, как глина, она принимала любую форму, она красиво отражала любое мое движение, она обожествляла меня и была рядом. А потом, когда я был готов убить каждого, кто скажет о ней плохо, я встретил нашего общего знакомого. И он отшатнулся от меня. Все просто, она часто рассказывала, какой тварью и мразью ты был все это время. Все просто. Я тварь и мразь. Все это время. Но когда я опять молча слушал ее изысканное пение о любви ко мне, контекстом под ним для меня остались именно эти слова. И я мог бы оправдать это моментом обиды, если бы… многое, ненужное, лишнее, недоброе хищным зверем не поднимало голову так часто в этих красивых глазах.

А ты…

Человек познается в малом, в том, что не предназначено для чужих глаз, что мимолетно отражается в тех пустяковых мелочах, которыми пишется наша жизнь.

Выше сравнений
Мне говорили, что есть те, кто умнее тебя. Кто играет с идеями, как ребенок играет с любимыми игрушками, кто не знает не решенных задач и легко строит удивительные миры, полные жизни, из простых логических связей. Мне говорили, что есть те, кто красивее тебя. Совершенные женщины, с глазами, превосходящими неповторимость каждого рассвета, с телами, сводящими с ума одной своей изящно отброшенной тенью. Идеальные мужчины, словно сошедшие с небес, чтобы весь мир, задыхаясь от восторга, пал к их ногам. Мне говорили, что есть те, кто возвышеннее тебя. Кто прячет душу такой глубины, что небо боится заглядывать в ее размах и ангелы не могут найти дна. Чья любовь способна поворачивать реки вспять, а границы понимания и чуткости спорят с границами вселенной. Мне говорили, а я слушал, улыбаясь про себя. Мне говорили, не понимая одного: того, что ты, человек мой, в жизни моей, душе моей, судьбе моей, сердце моем не выше всех остальных людей. Ты выше всех сравнений.

Просто улыбнись
Всего лишь улыбкой можно создать огромный мир. Я расскажу тебе как. Улыбнись мне кончиками губ. Легко. И первый солнечный луч падает на причудливо изогнутый листок травы. Безмятежно. Мелодичный шелест листвы в кронах многовековых дубов. Поверхностно. Грибной, солнечный дождик коснулся долгой глади воды, прошел рябью по разноцветным лужицам. Просто. Поют птицы, дует ветер. Жизнь течет по уготованному ей руслу. Улыбнись мне глазами. Тайно. И смеются древние боги, и жрецы поднимают иссушенные заклятиями руки к молчаливым небесам. Глубоко. Раскаленной лавой вздыхает мир, стонет спрятанной тьмой океанов. Лукаво. Сатиры играют на тонких свирелях пугливым нимфам. Лучезарно. Солнце встает на горизонте, огромное, ласковое, слепящее. Улыбнись мне всем телом, всей кожей. Пронзительно. И пустыни зацветают в предчувствии весны. Открыто. Человек смотрит на человека, впервые узнавая любовь. Искренне. Осторожное движение, стремящееся сберечь, защитить, прикрыть, касание пальцев, полное нежности, скрытой страсти, желания. До конца. Новая жизнь, улыбаясь, лопочет в мир, сжимая маленькой ручкой ткань пеленок. Все очень просто: когда ты улыбаешься мне, ты создаешь огромный мир. Для нас.

Пластилиновые люди
Я видел пластилиновых людей. Они такие же, как обычные люди, у них две руки, две ноги, одна голова, они плачут и смеются, любят и теряют, пишут длинные красивые письма, только они из пластилина. И там, где у обычного человека кровь, кожа, кости, плоть — у них цветная гибкая масса. Это странные и смешные люди. Они думают что слово — это нож, и послушно меняют форму под чужими словами. Они читают книги, смотрят фильмы, мечтают и каждое утро возле зеркала лепят себе новое лицо, лицо понравившегося образа. Они не знают разницы между да и нет, они ходят и собирают мякоть разных идей, вплетая ее в себя. Но не пытаясь разобраться в смысле и сути, это слишком плотные для них субстанции, и мне нравится наблюдать, как бьются в них сошедшими с ума птицами противоречащие друг другу мысли. И речь у них такая же пластилиновая. Иногда я говорю с ними, наблюдая как меняется ее течение, как важным становится то, что секунду назад считалось смешным. А если в эту речь бросить камень обычного человеческого слова, она может изменится до противоположной. Иногда я бросаю эти камни. Я смотрю на этих людей издали, синих, зеленых, красных, оранжевых, фиолетовых, но не рискую подходить близко. Потому что я — обычный человек, у меня слишком теплые руки, пластилин в них тает.

Среда обитания
Я иду по синему от неба асфальту, я отбиваю ботинками ритм звучащей в голове музыки, я танцую внутри себя. А вокруг меня смешивают холодный воздух и теплое дыхание люди. Красивые женщины с лицами недоразвитых ангелов, спешащие мужчины с пустыми глазами рыб, дети с повадками неизвестных диких зверей. А вокруг меня яркими фантиками бытия кружатся разноцветные птицы, кружатся первые осенние листья. А вокруг меня поднимается ветер, бросающий мусор наших слов и идей нам же в лицо. Я дышу городом, я любуюсь биением его жизни, я восторгаюсь его звуком, его запахом… А еще я смеюсь. Смеюсь над собой, потому что очень хорошо понимаю, что в эту среду, нелепую, дурацкую, смешную, глупую, влюбленную в себя и слепую ко всему на свете — очень гармонично и уместно вписываюсь я сам.

Цена слова
Высока ли цена дыхания, цена звука, тона, оттенка, акцента? Слова, слова, цветы мои, змеи мои. Слова, написанные однажды, лукавы и коварны. Не из-за мысли, которую они несут, а потому что каждый одевает их в свой собственный звук. Все-таки голос человека — умелый инструмент передачи смысла слов, а слова молчаливые — обезличены. И каждый волен озвучить их так, как хочется, и для каждого они прозвучат по своему. Ты можешь сказать: люблю. Один раз. И тот, кому ты говоришь, поймет тебя, по жадному взгляду, по охрипшему голосу, по резко похолодевшим пальцам на своей щеке. И ты можешь прочитать: люблю. Как признание, как шутку, как сарказм, как издевку, как просьбу… как угодно. Слова написанные принадлежат только глазам, читающим их. Они становятся зеркалом души, продолжением мыслей, чувств самого читателя, который легко дописывает в них себя. И раскрашивая белый снег бумаги черными птицами букв, рядом с открытым окном в сердце молча встает несокрушимая стена, броня, сотканная из индивидуальности наших судеб.

Я мог бы сказать
Я мог бы сказать совсем о другом. Но я художник, я торговец душой, я живу по принципу «спрос рождает предложение». На что нынче спрос, друзья мои? На чувство. На любовь в стразах разлуки или секса, на изысканность полуосенней печали и жаркую страсть. На жадность скучающих душ к такому накалу страстей, чтоб от напряжения вырубало свет солнца. И я хочу написать мысль, но пишу чувство. Он и она, жизнь и смерть, находка и потеря. Я мог бы сказать о другом. Я мог бы описать мир глазами иволги или замолвить слово о размышлениях облепихи, нащупывающей корнями движение земли. Я мог бы сказать как смешны и нелепы мы, люди, в рамках придуманного нами мира или нарисовать парой слов траекторию движения миров. Но в итоге, спрятав отвращение к самому себе, я снова напишу о сладких губках, ясных глазках, падающих листиках и блестящих звездочках. И не стоит писать мне спасибо за мои слова, оно мне не принадлежит, потому что любого автора создает зритель. Ты — создаешь меня. А я ручьем впадаю в русло слов и желаний, все реже узнавая в зеркале свое отражение.

Я знаю человека
Я знаю человека, невероятно непонимающего меня. Разбирающего мои стихи на куцые обрубки слов, разрезающего мою душу на ремни условностей. Умеющего восхитительно нагло развернутся и уйти на полуслове, полувзгляде, полувыдохе. Среди восторженно-влюбленных, единственный скептически-насмешливый взгляд принадлежит ему. Он играет, раздвигая руками мою грудь и ища изьяны сердца. Он дивно влюблен в себя. Он легко забывает свои обещания и смеется над тем, что мне дорого. Он часто, не задумываясь, не осознавая, причиняет мне боль, но все же… Каждый день именно он тащит меня на улицу, чтобы показать небо. Именно он выхватывает меня из душной волны бытовой суеты, разворачивает лицом к себе и молча обнимает. Именно он ночью осторожно проводит рукой по моим волосам, думая, что я сплю. Именно его дыхание так интимно обжигает мою шею, заставляя вздрагивать всем телом. Именно он, устав, борется со сном, чтобы просто молча посидеть рядом со мной, когда я не могу уснуть. Именно его строгий голос, неуместно иронизирующий бытие, несущий чушь и чепухистику, так легко убивает любую тоску. Именно он, несуразный, смешной, нелепый, неуклюжий мальчишка, отдает мне свою жизнь. Просто так. Ничего не требуя взамен. Я знаю одного человека, которого я люблю.

Напиши мир
Напиши мир. Не для меня, не для кого-то еще, просто так, не умея иначе. Создай его теплым на выдохе дня. Расскажи небо, сказочно звездное или пронзительно синее. Раскрась его разноцветными всполохами птиц. Сплети из слов полумрак и трепет древних лесов, обнажи жаркое дыхание степей. Нарисуй дождь и росчерком ресниц обозначь радугу. Впусти в него хищное движение ночи, прислушивающейся к бессвязному шепоту любви. Озвучь смехом детей, звенящим на рассвете. Вдохни в него море, живое, огромное, невероятное. Укрась по краям резным узором инея, играющего с солнцем. Станцуй в нем листопадами, обними его туманами. Напиши мир, не для меня, просто так… И я навсегда останусь жить в нем.

Скрипач
А кто-то скажет: какой молоденький скрипач. Снисходительно-понимающе. Рассудительно-верно. Не залезая в душу, спасибо, не пытаясь поймать взгляд, спасибо, не стремясь найти слова, спасибо, спасибо, спасибо… И скрипач поклонится и прижмет к груди скрипку. Помня наизусть, пальцами — как неповторимо, как пронзительно больно отдается в тонких пальцах дрожь струн. Как чувствуется всей кожей то томительное, то резкое движение смычка. Как кричит душа, как разрывается, рассыпаясь бисером звуков. Как бьет в закрытые глаза свет и восторг, счастье и агония. Как странно чувствуется плечами небо, упругое, живое, прислушивающееся. Как это — вжиться, вчуствоваться, влюбиться, вкричаться, вплакаться, вмолчаться, встрадаться, врадоваться… и выплеснуться вовне, в руки, в глаза, в уши, в губы, в души… А потом он тихо улыбнется, думая о чем-то своем, молоденький скрипач с глазами старика.

Под куполом
Под куполом цирка воздух становится горячим. Кожа становится зрячей. И тонкий ломкий гимнаст заученно и бесстрастно выполняет смертельный номер. Снова и снова. Под куполом цирка люди превращаются в море. Жадной волной взглядов разливаются под ногами идущего по проволоке, идущего по небу, идущего под куполом цирка. И пот по спине, и медленный озноб, и легкая боль в до предела натянутых мышцах — привычное дело. Но стоит лишь упасть… И море под тобой взорвется брызгами крика, огромной судорогой трепыхнется в древнем ужасе, в стремительно остывающем воздухе смешивая твое тело с бесконечностью глаз, рук, лиц, других тел.. Стоит только упасть. Но ночью… Ночью под куполом цирка свежо и свободно, темно и влажно, тихо и страшно, остро и высоко, безудержно и незабываемо. И сигарета в руках, и чашка чая, и странная улыбка, зависшая между пропастью и вечностью. Под куполом неба.

Обними меня
 Мы теряем, теряем, теряем… Нет. Мы находим. Залатав дыры души острой иглой прощения, собрав из мозаики судьбы самого себя, заново, назло, почти такого же, каким был, ты возвращаешься… ты приходишь к другу, устало сбрасываешь с плечей дождливый плащ прошлого.. и находишь в знакомых глазах уже чужого тебе человека. Иногда находить сложнее, чем терять. Находить в глазах любви — равнодушие. Находить в доверии — конечность. Находить в стихах — ложь, а в себе — отчаянье. Знаешь… Обними меня. Просто так. Обними и узнаешь, что тело умеет петь, рассказывая больше, чем слова. Ты узнаешь, что тепло сердца — не метафора, а тихая данность, струящаяся по рукам. Что родство по духу чувствуется намного острее, чем навыки страсти. Обними меня, и пусть вокруг поднимается ветер и бесконечно падают звезды, пусть рождаются новые миры и сгорают древние боги, пусть… Но между нашими телами, спрятанное молчаливыми обьятьями, останется то, что одним своим существованием оправдывает все.

Хочешь
Давай не станем одевать осень в нашу изысканную печаль? Не смотри в блекнущее небо с тоской. Хочешь, я сплету для тебя венок из разноцветных кленовых листьев? Хочешь, я напишу для тебя слова, которые разбавят горечь дождей сладким хмелем поэзии? Хочешь, я нарисую настоящий звездопад на твоих острых ключицах, сбиваясь к сердцу? Хочешь, я придумаю иные цвета осени — для тебя? Хочешь? Давай не станем одевать осень в печаль… Пусть тихий шелест опадающих листьев станет аккомпанементом нашему смеху, пусть в появившихся лужах новым небом отразятся наши глаза, пусть уходящее солнце и холодеющий прозрачный воздух станут поводом разделить на двоих ненадежный уют квартиры. Пусть осень превратится в самый долгий, самый сладкий, самый глубокий поцелуй, чтобы мы, сами того не понимая, собственными обнаженными телами, зависшими между землей и небом, между счастьем и тревогой, между осенними страницами бытия, дорисовали два странных дрожащих крыла засыпающему миру. Давай запомним эту осень такой. Хочешь?

Душа это
Душа — это стена. Увешанная портретами дорогих нам людей, одни из которых мы забываем за давностью или ненужностью, к другим — возвращаемся снова и снова, чтобы осторожно провести кончиками пальцев по шершавой теплой поверхности своей любви. Стена, исписанная вдоль и поперек отрывками любимых стихов, цитатами, сумевшими поддержать нас в сложную минуту, словами, сказанными прицельно, глубоко, самыми важными и не сказанными никогда, но все равно существующими на этих стареньких обоях, на которых уже почти неразличимы нарисованные облака. Стена, в паре мест пошедшая россыпью трещинок, с ссыпающейся где-то штукатуркой — следами самых сильных ударов, с которых мы бережно отряхиваем пыль и пытаемся замазать вязким временем, чтобы вернуть хотя бы иллюзию былой целостности. Душа, это стена, к который прислонились мы спиной, чтобы — выстоять. Чтобы жить, любить, дышать, сражаться, падать и снова вставать, уставшей рукой опираясь о стену. И чтобы однажды превратится в птицу и, легко расправив крылья, ощутить упругими перьями пролет высоты. Потому что душа — это окно.

Первый раз
Первый раз. Первое доверие, первая нежность, первая страсть, первая любовь. Раннее понимание чужой пряной кожи под твоими пальцами, дурманящего вкуса губ, влажного горячего дыхания. Раннее понимание себя в единстве с другим. Каким он бывает, самый первый секс? Тело из снега, нетронутое, девственное, чистое, бесконечно прозрачное, тающее даже не от прикосновения, от сквозного взгляда, пущенного по касательной, прошедшего насквозь. Скомканность дыхания, неопытность рук, губ, пальцев, жадно скользящих, ищущих… Но вместе с тем — совершенство открытия. Экстаз познания самой древней, самой глубокой истины. Ощущение своего причастия к великому таинству и легкий страх сделать что-то не так, продиктованная страстью резкость движений и спрятанная под ней скромность души. Первый раз бывает смешным, волшебным, балансирующим между высшей интимностью и неудачной шуткой… Любым. И каждый новый акт таинства близости становится первым. Те, которые уже были, и те, которым еще только предстоит быть. Обнимая человека, которого я люблю, которого я так невероятно хочу, я открываю для себя любовь в единстве двух тел, двух душ заново. Я не могу, не умею сравнить. В тот первый раз я увидел закат в отражении родных мне глаз, а в этот — кружилась голова от запаха сирени и разбросанная по полу одежда становилась такой естественной в пахнущей жизнью комнате. Каждый поцелуй, каждая ласка — первые и последние. Неповторимые мгновения нас самих.

Театр
Каково это — быть актером? Возможно, больно. Проживать насквозь, невыразимо, невыносимо, многие жизни, расписывать изнанку собственного сердца чужими страстями, трагедиями, взлетать и падать, любить и умирать, и вновь вставать, унимать дрожь в руках, и снова начинать новую жизнь, снова плакать, сжимая в бессилии кулаки и смеяться над собой. Изредка приподнимая край маски, уже не для того, чтобы вспомнить свое собственное лицо, а лишь затем, чтобы сделать глоток свежего воздуха, не пропахшего гримом. Больно… Но в то же время — прекрасно. Обнажать чувства до предела, настоящие, живые чувства, куда более реальные бытовых кухонных переживаний, доводить их до апогея, задыхаясь от восторга бытия, захлебываясь алчным огнем жадных, жаждущих глаз зрителя. И падая на колени, почти не существуя ни в одном из амплуа, почти крича от разрывающего тебя смерча жизни и смерти, судьбы и забвения, видеть, как с тобою вместе, замерев в унисон, в едином порыве умирает зал. Замолчавший, забывший сделать новый вдох зал, который любил вместе с тобой, вместе с тобой плакал и смеялся, который, не взирая на пасмурный вечер на улице, обшарпанные доски сцены, увидел то же, что и ты, что-то бесконечно большее, чем просто игра в жизнь. Саму жизнь. Настоящую. Прожитую честно, откровенно, полностью, до дна. Театр как любовь, как секс с самой желанной женщиной, однажды испытав на себе это таинство, этот акт бытия, ты уже не сможешь остаться прежним.

Дневник бабочки
Она пишет дневник бабочки. О грусти иных цветов и улыбке солнца. О быстротечности дня и его огромной важности для живущих до заката. Она пишет дневник бабочки, раскрашивая разноцветной пыльцой сны, которых не видит. Она так трепетно, так живо, так искренне пишет об одном и том же: о своем единственном полете и ярком ярком свете впереди, в котором она обязательно сгорит, но станет, на миг — самой счастливой. Она рассказывает, как пахнет небо. Она дрожит от восторга и поет о любви. Она пишет дневник бабочки, а я… Я не читаю его. Я курю в окно, давлю в себе приступы тошноты и стараюсь не смотреть ни на эту обшарпанную стену, ни на уродливую иглу, торчащую между больших красивых крыльев. Она пишет дневник бабочки.

Мне скучно
С каждым пройденным годом, с каждым прожитым днем я все чаще оглядываюсь назад. Словно что-то забыл там, за спиной, словно что-то тянет меня назад. И каждая новая секунда почему-то тянется все дольше. Как-будто время (со временем?) замедляет ход, превращаясь в тягучую жидкость: липкую, сладкую, тошную, тяжелую, от которой то кружится голова, то замирает сердце. То ли мед, то ли кровь, то ли вязкое откровение сгущающихся над головой небес. И я смотрю в них… Мне скучно, друг мой. А время течет. Ползет. Наползает на город ожиревшей от дождей тучей, стелется пылью по мостовым и тротуарам, облизывает дома духотой летнего вечера. Мне скучно, друг мой. Мне скучно смотреть в эти окна, мне скучно смотреть в эти глаза, мне скучно писать эти слова, мне скучно судорожно хватать ртом этот воздух. Мне скучно.

Душа моя
Чем жить с душой… А чем жить с душой? Какими сказками, иллюзиями накормить ее, чтобы она не выла на этой пронзительной ноте, глядя, как уезжает последний поезд? Какие песни ей петь, какие стихи читать, чтобы согласилась она на сытый корм и теплый кров и не искала жадно несуществующего неба? Какой болью ее измучить, чтобы сделать грубой, чтобы перестала раздеваться под чужими холодными взглядами? Душа моя, душа… Девочка на резных качелях, птица в прозрачном небе… Куда ты смотришь так настойчиво, так внимательно, чего ждешь от меня, дожидаешься ли? Душа моя, душа… Каково имя твое, какого цвета твой взгляд? Душа моя, душа… В ком найти мне тебя, если в собственной груди я чувствую лишь пустоту, черно-алую болезненную тишину, извращенно переворачивающую облака в глазах, жадно впитывающую стоны мира. Выжженную степь, отсветы далеких пожаров, стертую с побелевшего виска испарину, кровь, страсть поцелуя и долгий ветер в волосах на краю мира, за шаг до пропасти. Или это и есть ты, душа моя?

Рыбы
Во мне живут рыбы. Они смотрят из меня в окно мира своими пустыми глазами, поблескивая холодной чешуей в свете случайных звезд. Они молча умирают в нагревающейся смеси души и так же молча рождаются вновь. Пугливые мальки сомнений, хищная змеевидная любовь, наэлектризованная страстями, прожорливые акулы ярости и разноцветные ядовитые рыбки улыбок. Они размножаются, пожирают друг друга, прячутся от суеты под камнями памяти и, перебирая прозрачными плавниками меня изнутри, молча плывут в неизбежность. Во мне живут рыбы. А я курю и смотрю, как в мое окно льется небо. Я смотрю в него пустыми глазами рыбы, я перебираю его прозрачными пальцами, я вдыхаю воду, я плыву в…

Человек у стены
Человек у стены. Тупиковое состояние рассудка, чувства, загнанные в угол, мысли, безнадежно упирающиеся в шершавую поверхность безликого камня. И твое собственное дыхание, влагой оседающее на нем, и острый запах пота и крови твоих предшественников, однажды так же пришедших к этой стене. Человек у стены. Разговор с собственной тенью, прощание с последним оплотом надежности в невероятно меняющемся мире. Надрывная глухота, единым штрихом пропущенная через сотни лиц, в которой задушенными котятами умирают твои лучшие слова. Каждый хоть единожды если не пропускал сквозь себя это дикое полубезумное состояние, то стоял на грани. Но мечась в тугом пространстве больной безвыходности, переполненные страшной тишиной и раздираемые изнутри собственным криком, мы забываем, что стены тоже умеют видеть. Мой друг, когда ты снова встанешь возле этой стены, когда ты, в кровь раздирая руки и идеи, будешь искать в ней выхода для собственного дыхания, когда ты будешь биться грудью в ее тяжелую твердь, вскрывая грани безумия, когда ты заплачешь, потерявшись в равнодушии человеческих лиц, так дико и неестественно похожих на твое лицо, когда ты вновь нелепо умрешь, так и не успев сказать, объяснить, хотя бы окинуть последним взглядом, когда ты снова почувствуешь кожей холодную сущность камня… Будь осторожен. Потому что в этот миг стены смотрят на тебя.

Прозаик
Мы счастливые люди. У нас есть крыша над головой, на кухне еда, уютный свет монитора и доступ к интернету. Да, у каждого своя собственная боль, которую мы любим возвеличивать, доводя до ранга трагедии, но мы счастливые люди. И мы пишем стихи. Стишки-мотыльки, огромным числом облепившие стены храма сытой лиры, неуклюжие создания с толстым брюшком опостылевших идей и недоразвитыми крыльями нового вдохновения.

Мы не сражаемся за каждый глоток воздуха, жизни, земли и неба, пересохшей от боли глоткой сглатывая ком крика, нет, мы пьем чай, курим возле окна и рассуждаем о смысле бытия, цинично взвешиваем природу любви, лениво ковыряем теряющими чуткость пальцами аспекты своих слабеньких эмоций-мух, по привычке считая их слонами. Потому что своя рубашка всегда ближе к телу. Нам скучно. Ты знаешь, что самыми счастливыми людьми считают себя уроженцы самых неблагополучных стран? Ты знаешь, что там самый низкий процент самоубийств? Может быть, потому что они вкладывают в понятие жизни именно жизнь, а не порожденные душной нашей скукой рассуждения о ней. Я часто слышу плачи о неразделенной интернет любви «он не отвечает на личные сообщения», о невыносимых муках несдачи экзамена, переезда, ссоры с другом\подружкой\родителями и иже с ними, перечислять можно долго, повторюсь, у каждого своя боль. Мне горько это слышать. Знаешь, иногда я смотрю в глаза тем людям, которые прошли блокаду, войну, огонь и голод, боль и смерть, и задаюсь вопросом: как сказать им, этим людям, что мы, жалкие тени жизни, страдающие возле своих мониторов от скуки — их продолжение. Как сказать им это и суметь не опустить взгляд. От стыда за себя и таких, как ты. Мы не поэты, мы прозаики. Поэзия — дитя тяжелых времен, дитя великих перемен, а не высосанной из пальца муки, поэзия дается через боль на каждом выдохе, поэзия убивает. Проза жизни, вот наш удел. Размышления ни о чем с умным лицом. И пусть мне скажут, что я не прав, но все же, все же, все же…

Игра в слепых
В это холодное лето мы будем играть в слепых. Мы руками закроем друг другу глаза, узнавая лица наощупь, кончиками пальцев, запоминая их не красивыми, а теплыми, не умными, а живыми. Мы будем читать истории чужих судеб, осторожно проводя губами по причудливым линиям на руках. Мы будем слушать. Мы научимся слышать. Не слова, которые могут обмануть, а оттенки сбивающегося под этими словами дыхания, которые не умеют лгать. Мы попробуем. Мы попробуем на вкус эту боль, слизывая ее соленые капли с обнаженной души, мы попробуем сладкое молоко бытия, выступающее на поверхности неба. В это холодное лето мы впервые вдохнем друг друга полной грудью, научившись отличать тонкий аромат улыбки от горького запаха горя. И может быть тогда эти странные встречи под дождем, листопадом, на ветру или под россыпью удивительных звезд приобретут совсем другой смысл.

Ось круговерти
Ты знаешь, что в любом случае останешься один. Среди ярких, красивых, улыбающихся полулиц-полумасок, среди гениальных, сильных, светлых людей, стремящихся жить, расцвести, быть увиденными, обласканными солнцем и вниманием точно таких же удивительных людей. И в этом шуме вечного карнавала, показной боли и показного счастья, ты неминуемо останешься один. И ты знаешь это. Знаешь и улыбаешься. И выходишь на улицу, рассматривая грязные витрины магазинов, похожие друг на друга уставшие лица людей, тех самых, которые полчаса назад переливались всеми красками цветов радуги, мыслей и чувств по воле всемогущей анонимности. Ты сплевываешь собственную боль на пыльную мостовую и понимаешь, что не хочешь никуда идти. Ты задираешь голову к небу и просто стоишь, а вокруг тебя летит мир, летит жизнь, ускоряя свое движение с каждым кругом. И в этом хаосе замкнутых в самих себя слов, звуков, дел, тел, машин, домов, дорог, самолетов, людей, птиц, собак, автобусов, магазинов… Стоишь ты. Осью круговерти. Закрыв глаза. Чувствуя, как в твоей груди из боли рождается тишина.

А потом ты откроешь глаза. Но будешь уже другим. Рожденным из хаоса линий, черт, мечтаний, чуждых тебе жизней. С осколками разбитого мира в неподвижных руках.

Клубника
Так сильно кружится голова. И свет закатного солнца пронизывает комнату, освещая скомканные простыни, разбросанные подушки, просвечивая насквозь звуки музыки, останавливаясь на твоем лице. И кружится голова, и клубничный сок на пальцах. А такая большая планета под нами неуклонно продолжает свое движение в невероятной пустоте. Но здесь, в окружении этого вечернего света все еще пахнет горьким миндалем твоей кожи, и в воздухе медленно танцует поднятая нами пыль. И клубничный сок на твоих губах… И кружится голова… И плавится в воздухе наше дыхание, смешиваясь. И ты улыбаешься. И солнечный свет вспыхивает на твоих ресницах, перед тем, как погаснуть. И звуки, цвета, мысли приглушаются этим вечером, обнаруживая, обнажая то, что не требует слов. Остается лишь запах острого счастья, остается осязание ласковых рук, остается вкус клубники. И клубничный сок на моих пальцах, и клубничный сок на твоей мягкой горячей коже… И кружится, кружится голова…

Снежная королева
Почему так притягателен образ снежной королевы? А наивные живые Герды плачут у своего огня в одиночестве? Да, мы легко влюбляемся в далеких, гордых, жестоких фей зимы, мы пишем им стихи, посвящаем песни. Мы видим их в снах, мечтаем о них в фантазиях. Но живем мы с Гердами. Потому что мы стремимся к уюту, к комфорту, к теплым ручкам этих девочек, в которых отогреваемся от своих снежных королев. Мы живем с этими девочками, мы баюкаем их на руках, мы делаем с ними детей, мы любим их. Но где-то глубоко в душе нательной иконкой храним образ снежной королевы… там же, где спит в нас воин, завоеватель, хищник, тот, для которого зеленое горькое яблоко намного желанней ярких, золотых и спелых плодов, упавших к ногам. Пусть он спит, и пусть наши Герды дождутся нас, мы обязательно придем, мы станем старше и вернемся к ним со своих смешных глупых войн со льдом, пусть они разведут огонь и поставят чай, мы придем сами… а оставленные снежные королевы стареют в одиноких стерв, те, что становились нам знаменем, синей недоступной звездой наших небес.

А где-то живет девочка… она одна такая. И такая есть у каждого. Она — Герда, и она — Снежная королева. Она — все. Но найти ее так сложно. А найдя — узнать, не пройти случайно мимо, спутав с цветком у обочины жизни. Она обязательно должна быть.

Философия печали
Людям свойственна печаль. Душевная боль, переживание глубоко внутри. И многие влюблены в эту грусть, многие загрызут того, кто захочет ее отнять. Слишком многие. Но мы все-таки животные, мы звери, и нами движут инстинкты, а они не подразумевают этой глубинной тоски. Так почему? Откуда? Самый банальный и, увы, самый частый источник — это образ. Тот самый культивируемый образ мученика. Ну кто, к черту, сказал вам, что это красиво?

Я смотрю на девушек, одержимо надевающих этот образ, рассказывающих всем и каждому о великих своих страданиях. Нет, объяснять их причину не нужно, зачастую это вымученно придуманная причина. Но сам факт того: «смотрите, как я страдаю, как я никем не понят и одинок» — это будет на поверхности, на показ. И это будет вершиной того айсберга, имя которому не боль, а скука. И проявления такого образа будет предельно книжным, по транскрипции: «а тут я должен уныло взглянуть на дождь за окном, сесть на подоконник, пальцы обязаны быть озябшими, греть их сигаретой или чашечкой чая\кофе и грустить, грустить, грустить о Нём». Почему о нем? Потому что о любви грустить привычно. Это понятно. По возможности включить подходящую музыку, чтобы острее прочувствовать весь трагизм и красоту образа.

На самом деле, тот, кому действительно паршиво, никогда не станет умножать свою тоску. Это таблетка для тех, кому очень хочется погрустить, а без сподручных средств и подходящей обстановки не получается. А вроде бы надо, ведь образ красивый и правильный. Нет, в чем-то я разделяю красоту образа. Но это строится на понимании того, что боль настоящая, искренняя, неискоренимая, серьезная, от которой хочется бежать, а не лелеять на груди, обильно поливая мелодрамотичностью шаблонов и самолюбованием, эта боль — колыбель нашей души. Я уже говорил, душа человека — ленивая тварь, ее нужно пинать, чтобы она не засыпала. Но пинать изредка, потому что она быстро ко всему привыкает, и если тоска не проходит, душа привыкает и к ней. Боль должна быть резкой, неожиданной, острой, граничащей с безумием, соскребающей с сердца наслоившийся жир покоя, заставляющей ленивую душу кричать, а крича — распахивать глаза, распахивать крылья, распахивать саму себя навстречу миру. И только отсюда берет свое начало образ мученика. Голодного несчастного художника, пишущего великие полотна, святого человека, прошедшего сквозь боль и обретшего этим сияние света. Из катарсиса его истоки. Очищение через страдания. Но — очищение — через — страдание.

Люди исказили образ, основным стало само страдание, оно стало самоцелью, конечным пунктом и завершенным образом для многих и многих. И наш мир стал серым. Мы сами сделали его таким. И серый мир наших ошибок, нашей склонности к самобичеванию и самолюбованию при этом пророс корнями в землю, в небо, в быт, в искусство, в чувства людей, в их отношения друг к другу, в их жизнь. Пророс глубоко, угнездился в сердце, уснул тяжелым камнем в глазах. Но даже в самом сером мире должно быть немного места ярким краскам.

Мой дом
Где-то между временем и пространством, на скрещении всех дорог стоит мой дом, где все — знакомо, где все — часть меня самого. Там занавешены окна и нет зеркал, там нетронутая пыль лежит на ненаписанных книгах и ненарисованных картинах, там нет свечей и ламп, там никогда не разжигался камин и не открывался рояль, хозяева там — я и тишина. Мне так хочется вернуться туда, и сесть напротив пустого кресла, и смотреть на два пустых бокала… Когда-нибудь я разожгу камин и налью в них вина, и скажу тому, кто будет сидеть напротив меня, что все оказалось не так, что я был не прав… Но это будет потом. А сейчас мне просто хочется вернуться туда, и стряхнуть с себя липкий налет жизни, и слушать тишину, и молчать… А утром я проснусь и забуду о своем желании, и снова займусь тем, чем должен, и, может быть, даже сумею спрятать тоску в глубине глаз — от себя самого, и, конечно, буду счастлив. Потому что утром проснешься ты, и снова мне улыбнешься.

Сказки
Люди любят сказки. Любят их слушать, любят рассказывать, любят верить в них. И это самое старшее, самое первое, самое древнее из восприятий мира. Сказки — это не ярлык детства, мы взрослеем и наши сказки не исчезают, они становятся старше вместе с нами. Животных ведет в жизнь инстинкт, людей — вера. Вера в сказку, и не важно, какой она будет: историей о Бабе-Яге, вечной любви, законах вселенной или ангелах, принимающих в объятия белых крыльев тебя там, за гранью смерти, на краю тишины. Только ни одна сказка не заполнит пустоты в человеческой душе. Этот голод не утолит ни одно чудо. Но и великая мистификация мира, проходящая века, выживающая в войне вер и людей, питаемая незавершенностью души — будет жить. Меняясь согласно времени, порядкам и устоям. Великая сказка, взрослеющая вместе с человечеством. И даже лучшие умы, гении, посвятившие себя науке, будут тайком сплевывать через плечо от сглаза. Потому что и им знакома эта странная, незванная, почти случайная, почти невесомая печаль, безымянная ностальгия по чему-то, чего нет и никогда не было. Потому что душе тесно в теле, а разуму тесно в жизни. И как бы не был огромен и непознан мир, человеку всегда будет с жаждой, жадностью хотеться чего-то еще. Поэтому бритва Оккама так часто дает сбой, и человек без устали плодит все новые и новые сущности. И дело даже не в том, что доверчивых много и это способ неплохо заработать, просто тебе самому, в глубине своей голодной души хочется верить в сказку, тобой же придуманную. Просто потому, что всегда лучше там, где нас нет. И поэтому из всех вариантов объяснения события мы так любим выбрать самый странный, самый сложный, самый исключительный. Выбрать и испугаться, как боятся неизвестности.

Мораль
«Крошка сын к отцу пришёл, и спросила кроха: — Что такое хорошо и что такое плохо?» — это слова из всем известного стихотворения Маяковского. Наверное, каждому хоть раз читали его в детстве, закладывая основы морали. И к моменту своего взросления многие уже не задумываются над этим вопросом. У нас есть мораль, определяющая границу между добром и злом, совестливостью и бессовестностью, честью и бесчестием, справедливостью и несправедливостью, нормой и ненормальностью, милосердием и жестокостью. У каждого своя, но в большинстве своем схожая по постулатам общества. Мы дети социума, я уже говорил. Лично для меня в сегодняшней морали человечества слишком много средневекового мракобесия. Я разговаривал со многими людьми, молодыми и старыми, умными и наивными и раз за разом встречал одно и то же. Я попробую объяснить. Мораль строится от противоположного, иначе в ней не было бы смысла. Она строится на отрицании природы человека. И это смешно. Человек по природе эгоистичен. Это нормально и по-другому не будет. Но мораль проповедует отсутствие эгоизма. То есть то, чего нельзя добиться, оставаясь человеком. Мораль, созданная как инструмент управления обществом, чтобы оно не скатывалось к своему животному началу, начинает создавать противоречие, приводящее к внутреннему конфликту или самообману. Мы начинаем ценить в себе изначально «правильные» с точки зрения морали черты, не задумываясь над их природой, которая уходит в тот же эгоизм, мы начинаем бояться по сути своей не плохих вещей, таких, как осознание своей правоты. А на деле каждый человек считает, что он прав. Как только он начинает сомневаться в этом, он меняет свою точку зрения на ту, которую начинает считать более правильной. Это процесс развития. Неуверенность в себе, которой учит нас наша мораль, удобна с точки зрения общества, но смешна в рамках личности. И когда подлавливаешь человека на черте, не одобряемой моралью, он, потупив глазки в пол, говорит: «я знаю, что это не правильно, но вот такой уж я». А проблема в том, что не знает. Ты знаешь, что сморкаться в борщ не правильно, ты этого не делаешь. Если ты что-то делаешь, то считаешь, что прав. Вне зависимости от морали. Человек начинает искать лазейку и находит — самообман. Прикрытие своих естественных биологических качеств красивыми словами. Придуманных той же моралью. Это удобно, это направление человеческой природы в нужную социуму сторону. Я не говорю, что мораль это плохо, отнюдь, она необходима, она не дает переступать за рамки разумного. Она так же гармонична, как и все в этом мире. Но не думать я пока не умею, а осмысление жизни обнажает суть человека и его морали и учит на очередной возмущенный возглас в свой адрес или уличение в непотребствах отвечать улыбкой. А кто сказал Вам — что это плохо?

Мечты
Для меня мечтающий человек это тот, в глазах которого не горит огонь, но отражается небо. Меня очаровывают такие люди. Они такие же художники, как я сам. Но если я беру краски и рисую на холсте, то они рисуют мечтами по душе. Способность мечтать это в первую очередь акт творения самого себя. И дело не в том, что, если ты будешь мечтать о чем-то конкретном, это непременно сбудется. Мысль материальна, но воплощается несколько иначе, не так прямолинейно, как многим хотелось бы. Дело в том, что, мечтая, ты создаешь свои черты, прообраз того человека, которым в итоге неминуемо становишься. Я попробую обьяснить. Человек мечтает. Допустим, он мечтает о богатстве. И видит себя, уверенного, преодолевающего все трудности в погоне за этим богатством, умного, практичного. И этот образ себя он переносит в реальную жизнь. Пусть отголосок, но все же. И это увеличивает его шансы достичь желаемой цели. Выходит, что чем чаще человек мечтает, тем выше шанс того, что мечта сбудется, просто потому, что тем больше новых черт он воплотит в реальность, тем больше нового себя он украдет из своих мечтаний, тем сильнее воплотится в жизнь уже иным? Да. Но не стоит перегибать палку, все хорошо в меру. Есть те, кто уходит жить в мечты. И тогда все происходит с точностью до наоборот. Ты все больше и больше себя оставляешь там, теряя связь с реальностью. Ты уходишь туда целиком, отдавая себя по капле, по штриху тому миру, который перестанет существовать с восходом солнца. И ты исчезнешь вместе с ним. Так что, милые мои, мечтайте, мечтайте о любви, становясь чуткими и романтичными, мечтайте о подвигах, становясь сильными и смелыми, мечтайте о счастье, становясь добрыми и понимающими, но не уходите, я прошу вас, не уходите. Потому что очень может быть, что вы, именно вы вдруг окажитесь той мечтой, которую кто-то ищет очень давно. Не отнимайте себя у тех, кому вы нужны, даже не зная об этом.

Записка
Я прожил богатую на события жизнь. Особенности менталитета не позволили мне проигнорировать актов бытия, я не умею не думать. Итогом этого стал багаж приобретенных знаний и опыта. И по цепной реакции вокруг образовались те, кому это интересно. Я начал говорить. Я рассказывал все, что знаю сам. Ну, почти все. На самом деле малую часть, но все же рассказывал. А сейчас, наблюдая дело рук своих, слов своих, я все больше склоняюсь к молчанию. Нет, мои знания не канули в Лету непонимания, они даже не были осмеяны и не ушли в забвение вместе со мной, отнюдь, они становятся постулатами жизни конкретных людей. К сожалению. Почему к сожалению? Потому что природу человека не изменить. Я наблюдаю как мой опыт, не прожитый лично, извращается в чужих руках, становясь страшным орудием эгоизма и самообмана. Направляемый вовне, он искажает ясность ума, становится своей противоположностью. И мне жаль. И, наверное, мне стоит просить прощения, я говорил то, что не нужно было говорить, чему еще не пришло время. Теперь… Упаси меня бог от человеческой гордыни, несущей мои слова в мир. Amen.

Любовь
Наше общее детство прошло на одних букварях, наша общая юность прошла на одних книгах. Другими словами, мы, дети социума, воспитаны на единой для всех идеологии. Можно быть с ней согласным или пытаться плыть против течения, но нельзя ее не знать. Для кого такие постулаты, как «любить хорошо, а убивать плохо» станут чем-то впервые услышанным? Но вырастая на такой морали, большинство людей принимает ее как данность, даже не пытаясь задуматься, так ли это на самом деле. Этот очерк в каждом первом вызовет бурю протеста, кроме редких думающих исключений, потому что я буду писать о любви. Кто будет спорить с тем, что любовь это хорошо, это великое и светлое чувство, а эгоизм это плохо, это мелочно и низко? Мало кто. И я отношусь к этому мало. Потому что то, что мы называем любовью и есть эгоизм. Мы любим не человека, мы любим себя рядом с ним. Или себя в нем. С первым вариантом все просто, нам в кайф быть нужными, любимыми, единственными. Штампованные фразы, привычно ассоциируемые нами с любовью вроде: «он видит только тебя, он все для тебя сделает, ты для него весь мир, он так тебя понимает и ценит» — это формы эгоизма, в них важен ты и то, насколько ты неповторим в глазах партнера. Более того, когда мы говорим, я его так люблю, так понимаю, так ценю, так горжусь им, это тоже эгоизм, тесно связанный с привитой нам идеологией. Даже с этой стороны мы любим не человека, мы любим себя любящих, себя понимающих, себя чувствующих. Потому что это — правильно. Нас так научили, человек должен быть гуманным, сострадающим, любящим. Иначе он плохой человек. А плохими нам быть не хочется. Что касается второго варианта… у каждого из нас есть своя шкала ценностей. И есть в ней определенный приоритет человеческих качеств. Мне не стоит говорить, что эту шкалу тоже выстраивает в нас мораль социума? И эти качества, которые любим, уважаем и ценим мы сами в себе, мы будем любить и в других. Я вчера разговаривал об этом и меня спросили, а как же материнская любовь? И любовь к своим родителям? Я обьясню, существует материнский инстинкт, данный нам природой для сохранения вида. Это защита СВОЕГО гнезда, СВОЕГО самца, СВОЕГО детеныша. Да и любовь к матери… Ты любишь СВОЮ мать, а не человека. А не была бы она ею, была бы незнакомой тебе теткой, любил бы? Как личность? Нет. Что касается любви к животным, приемным детям, то это тоже проявление морали, нас этому учили, мы впитывали правильность такого отношения к миру с рождения, в итоге мы любим себя, хороших, добрых, заботящихся о слабых. Это просто модно и одобряемо обществом. И поверь, если бы нас учили иначе, дело бы обстояло совсем по другому. Я рассказал вкратце, долго расписывать природу любви, единую с природой эгоизма у меня нет ни времени, ни желания, все это будет повторением того, что я однажды говорил, а я не люблю повторяться. Но напоследок отвечу на заданный мне вопрос: а существует ли любовь без эгоизма? Существует. Но самое смешное, что человек, изначально эгоистичное создание, ее отрицает. Это любовь, которая рождается в душе и становится ее продолжением, распространяясь как солнечный свет, на все и всех. И за такую любовь, единственную, построенную не на эгоизме, люди будут осуждать. Потому что это обезличенная любовь, не выделяющая никого, а значит и никому не нужная, кроме тебя самого. Потому что каждому нужно не чтобы ты любил, а чтобы ты любил конкретно его, единственного и неповторимого. Любить всех значит не любить никого. Знакомая фраза? И кто из вас, люди, согласился бы жить с таким человеком, который любит табуретку с той же силой, что и Вас? Так не говорите мне о любви, называйте вещи своими именами, говорите про свой эгоизм. Не хочется? Уже привыкли жить с мыслью, что эгоизм это плохо? А на самом деле эгоизм это неизбежно, до тех пор, пока ты человек. Человек, который создает свой собственный мирок вокруг себя, под свой размер и по своим вкусам. Но какие разные и прекрасные эти мирки… Поэтому я люблю людей. Люблю за их мысли, чувства, неповторимость и за их такой красивый эгоизм о любви, создающий удивительные миры и мечты.

Чуткость к красоте
Художники чутки к красоте. Когда твоим холстом становится весь мир, даже память преображается в картину. Я помню не тебя, я помню раскаленное дыхание и изгиб черной туши на горячей коже, который складывался то в странные неземные цветы, то в слова, никогда не звучавшие. Я забыл твою форму, но я помню линию тела, моею рукой выведенную на девственно белом холсте. Я забыл твое имя, но я помню малейшие изменения цвета твоих глаз, когда в них мешались в медленном танце свет и тени. Я забыл твои слова, но я помню тембр голоса, то бархатный от страсти, то шелковый от любви. Я забыл твою одежду, но я помню дрожь в моих руках, колеблющуюся от натянутой струны к обнаженности высоковольтного провода. Я забыл марку твоих любимых духов, но я помню терпкий запах, похожий на запах чуждых звезд в иной ночи, от которого так сладко кружилась голова. Я забыл твою тень, ту, что ты все еще носишь с собой, но я запомнил твой свет, который освещал мои дни. Странные картины рисует нам наше воображение. Странные и обворожительные. И такие необходимые, когда стоит ночь, душит тишина, догорает очередная сигарета, чай давно остыл, остыла душа и вокруг нет никого, лишь шелест ветра за окном да неровный стук собственного сердца.

Девочка моя
Я видел, как вода превращается в пепел и как камень сочится кровью. Я слышал слово длиною в жизнь, лишающее смысла. Я смотрел, как пустыня в агонии порождает вечность. Я держал руку, тонкими пальцами сплетавшую начало начал… Девочка моя, не говори мне о любви, любовь тленна, не проси остаться с тобой, ибо из праха созданное в прах уйдет. Но, девочка моя, предвосхищая грядущие времена, удиви меня простой правдой, которую ты пока еще с такой детской верой сжимаешь в своих руках, с такой чуткой бережностью прячешь в уголках улыбки. И я останусь.

Эротика
Скажи мне, что хочешь меня. Нет, мне не нужны твои слова, я слишком хорошо изучил тебя: по миллиметру кожи, наощупь, на вкус, по запаху. Твое тело выдает тебя. Оно рассказывает мне больше, чем могут рассказать слова. Неуловимое напряжение мышц, скомканная волна дрожи, меняющая твой запах, горячая кожа, ставшая тверже и одновременно нежнее, — ты ждешь. Я отстраняюсь и делаю вид, что уснул, ответом будет досадное расслабление, едва слышное изменение ритма дыхания и сердца — это твое разочарование. Конечно, я вернусь. И все начнется опять. Скажи мне, скажи вздрогнувшими ресницами закрытых глаз, скажи полуоткрытыми губами, скажи неосознанно скользнувшей к теплу рукой, скажи блеснувшей в ночи капелькой пота на виске, скажи скрытым желанием прижаться, скажи, что ты хочешь меня. И ты говоришь…

Агония
Есть агония страсти, агония чувства наружу, выкипающая вовне раскаленным криком, комкающая стены рассудка этого мира. Есть агония любви и боли, захлебывающая в горле вселенной горечи и соли. Есть агония яростного взгляда, упирающегося в потолок вместо неба, проваливающегося внутрь черепа и прожигающего в нем дыры. Есть агония яростной близости, назревающая плодами кровоточащего секса на грани экстаза смерти. И есть иная агония, агония молчания. Когда все это единым порывом сужается в объем тяжело темнеющих глаз. Когда склон под ногами начинает осыпаться, и вместе с ним осыпается мир и ты сам. В страшном безмолвии, в немыслимой неподвижности происходящих перемен. Так, среди тысячи поцелуев, робких, нежных, страстных, горьких, злых, болезненных, прощальных, радостных, откровенных, важных, мимолетных, существует один поцелуй изнутри, с которого начинается безумие.

Разговор
Мы говорим друг с другом. И наши слова создают странные реальности. Есть разговоры-мысли, приходящие в блеске стройных логических построений, назревающие плодами идей, зажигающие в глазах огонь ученого на грани открытия. Это разговоры умов, с острыми гранями и глубиной пропасти. Есть разговоры-чувства. Невесомые, легкие, почти прозрачные, но выворачивающие наизнанку небо. Облекающие мир в ветер на грани огня и резко уходящие под воду. Это разговоры сердец, трепещущие междустрочием в окружении тяжелой формы звука. Есть разговоры-молчание. Сверкающие отблеском света между встретившимися случайно взглядами, рождающиеся в небрежном движении рук, пробегающие мурашками по спине и стекающие дрожью по кончикам пальцев в мягкий озноб чужой теплой кожи. Это разговоры душ, простирающиеся за рамки видимого нами мира и остро осязаемые на самом кончике ресниц. Иногда мне кажется, что наши разговоры — это диковинные звери, живущие сами по себе, слизывающие соль с наших тел, горечь с наших губ, впитывающие смысл из нашего дыхания. А какой разговор пристально смотрит мне в глаза, сидя у твоих ног?

Подобия
За свою не особо долгую жизнь я успел перезнакомится с огромным количеством людей, этому способствовали род деятельности, образ жизни и личный менталитет в целом. И среди всех этих людей не было ни одного обычного человека. Каждый, если ты подойдешь достаточно близко, расскажет тебе, чем он уникален. И появляются бесконечные инакие, в душе и по секрету являющиеся кем-то другим, от неведомых странных зверей, полукрылатых созданий фантазии, до привычных «мя коффка», «яв собак», или утонувшие в игре полов: «внутри я чувствую себя мальчиком\девочкой». Или хотя бы чуждые этому миру по набору личных качеств, обладающие исключительной чертой, какой-то долей избранности, тайной, тщательно хранимой и ненароком открываемой в беседе. Люди, не хотящие быть людьми. Я уже написал в предыдущем посте: каждый стремится к тому, чего у него нет. Но за всем этим обычный человек становится редкостью. Легкий доступ к интернету, эта свободная анонимность и недоказуемость открывает еще больший полет фантазии в поиске себе образов. Да и реальность не отстает, потому что люди не меняются, просто рассказывается своя исключительность шепотом на ушко самым-самым понимающим. Фраза «я самый обычный человек» стала показателем собственной тактичности. С примерной реакцией в большинстве случае: «пффф, ну конечно не обычный, зачем эта излишняя скромность.» Да и использоваться эта фраза начинает именно с целью заявки на свою скромность и непритязательность, а не из-за веры в это. А ведь заявлять о себе, что ты обычный человек, такой же, как и все — это много. Потому что для того, чтобы это утверждать, нужно как минимум знать остальных людей. Но с осознания себя человеком, именно тем, которым ты являешься, без закидонов в тайные сущности\знания\чувства\способности\физиологию начинается путь гармонии с самим собой, который открывает намного больше, чем все красивые иллюзии вместе взятые. За сим откланиваюсь, мой любимый иллюзион.

Глубина
Глубина… Как часто мы привыкли оперировать этим словом. Глубина глаз, глубина отношений, чувств, глубина души, глубина помыслов, идей… чего угодно. А ведь глубина подразумевает наличие дна. Как это начинает звучать с другой стороны? Дно души. Дно глаз. Дно твоих чувств. Это то — что мы не услышим, остановившись в приятном размахе понятия глубины. Мы услышим то, что захотим услышать, а захотим то, что лучше для нас. У тебя высокие глаза… Уже не звучит? Зато не подразумевает дна. Да, простая подмена понятий, да, со временем так бывает, это частый и обычный эффект, да, в нашем понимании литературных оборотов глубина не подразумевает дна, да, да, да. На все доводы о том, как я не прав и какой дурак — да. И моя подпись. Но все же вначале было слово и смена понятий происходит тоже по каким-то причинам. В данном случае — по причине красоты слова, закрывающей глаза на его смысл. О чем я и написал. Но это не важно, это уже железная подржавевшая кружка оправданий на таз непонимания, вылитый на меня после моих слов. На самом деле лишних и не нужных. Никому, ни о чем, пустота в пустоту. А все-таки глубина интригует. Теплая, мягкая, дышащая, живая глубина ближе и родней нам, чем холодная, чуждая, непонятная высота, чем необозримая туманная равнодушная даль. Так же, как заглянуть в самого себя нам несравнимо проще, чем окинуть взглядом вселенную. И даже смутный полунамек на наличие дна уже делает нам понятие ближе. Проще, привычнее… понятней. Потому что человек, из глаз которого смотрит бездна, пугает.

Фатум
Кто-то верит в свободу выбора, кто-то в судьбу. Независимо от веры наши жизни складываются в удивительные, неповторимые узоры, гармонично вплетаясь в общую ткань бытия. Что касается лично моего мнения, свобода выбора, о которой мне говорили «я сам решаю свою судьбу» смешна. С одной стороны. Просто потому, что человек слишком слеп, он не отвечает за свою судьбу, он не может гарантировано сказать, что с ним будет завтра, через месяц, через год. Тогда в чем заключается выбор? Ты выбрал пойти в театр, а тебе кирпич на голову и реанимация. Чтобы выбирать, нужно как минимум знать, что ты выбираешь и из чего. Но и в безусловный фатум, рандомно определяющий нашу жизнь, я не верю. Я не верю в случайность, я не верю в безвинных жертв. Я в принципе вере предпочитаю конструктивные знания, построенные на личном опыте. Человеческая жизнь строится не на свободе выбора, не на роке, а на строгих законах бытия, на причинно-следственной связи. Начиная с того, что время — условно. Время существует в индивидуальном восприятии мира человека. Сажем так, человека в том числе. Стоит посмотреть иначе, и времени нет. Нет будущего, нет прошлого, нет настоящего. Все существует здесь и сейчас, одновременно. Человек, если смотреть со стороны, это не то, что мы привыкли видеть, это не застывший секундный негатив с памятью о прошлом и надеждой на будущее. Это сумма негативов, растянутая в плоскости. Этакий червь, в одной своей точки являющийся ребенком, в другой стариком. Но способный воспринимать себя только на одной точке. Нет, не времени, его нет. На одной точке себя самого. Меня спрашивали, почему я считаю, что потерь не существует. Наверное, я ответил на вопрос. Потому что все, что происходило с нами хоть раз, это уже часть нас, которая остается такой всегда. Потеря строго в восприятии нами мира, восприятии себя самих. А это то, что всегда можно изменить. Никто не мешает перелистать себя и сконцентрировать свое сознание в той точке, которая необходима. Невозможного нет, мы ограничены исключительно своим мировоззрением. И в этой системе прослеживается фатум, предопределенность бытия. Если все уже произошло и давно существует, о каком выборе может идти речь. С одной стороны. Есть и другая. Линия человека, от рождения до смерти, живая разумная линия полного существа — не единственная. Потому что плоскость не одна. Сегодня ты выбрал пойти в театр. А рядом ты выбрал посмотреть кино. И это тоже ты. И таких линий бесконечное количество. Каждый человек намного больше того, чем он себя осознает.

Полет
Когда в душе просыпается полет, под ногами начинает дрожать земля. Это двери неба, открывающиеся только для тебя. Это северный ветер в крови, это разрывающий грудь спазм острых воспоминаний о себе самом, это гордо встающая в глазах невыносимая сила бытия. Иногда я становлюсь прежним, тем, кем был когда-то очень давно, тем, кем должен быть сейчас. И тогда все заботы, волновавшие вчера, кажутся мелкими и неважными. И скованная тесным пространством этого мира, во мне начинает тяжело шевелиться странная, чуждая стихия. И глядя в жерло неба, и дальше, сквозь него, я улыбаюсь. И чувствую невесомое движение за спиной. Это с плечей моих медленной волной спадает груз, давивший столько времени, и со странным облегчением я понимаю, что это была всего лишь тяжесть сложенных крыльев.

Ярость
Я так часто писал о любви, что стало тошно. И теперь я хочу писать о другом. О том, что прячу я под привычным лицом то ли смешливого дедушки, впадающего в маразм, то ли этакого доброго сытого удава. Я хочу писать о том, что порождает подыхающая боль, о злости… нет, не злости, не ненависти, а ярости. Черной, древней, первозданной, бессмертной и бесконечной, родившейся раньше самой первой звезды, о воплощении вселенной, лишенной формы созидания. С этой яростью рождались миры, с этой яростью они стремились жить, с этой яростью они умрут. И любовь, и боль — лишь слабые ее отголоски. Что-то поднимается во мне, разворачивается, сминая душу, мучительно медленно, непрерывно, неотвратимо, неизбежно. Пока еще тенью, намеком, слабым желанием увидеть кровь на своих руках, извращенным, больным упиванием иной стороной красоты, уродством, безумием, тягучей болью этого мира. Не потому, что я что-то ненавижу, не потому, что кто-то может стать причиной. А просто так, без причин, любуясь этой яростью, самой по себе, ее силой, ее чистотой, ее размахом… Ею — во мне. Но почему, почти чувствуя ее, почти находя, почти касаясь, почти сжимая в обьятиях, я вновь и вновь натыкаюсь на страшное молчание пустоты? Заглянул в меня? Теперь закрой форточку, тут и так хватает сквозняков.

День рождения
Ну что же, день рожденья. Когда я был ребенком, я радовался этому празднику. Это был Праздник с большой буквы. Радоваться я начинал еще за неделю, проживая ее в состоянии легкой эйфории от будущих улыбок, подарков, свечей на торте. Когда я стал старше этот день начал вгонять меня в уныние. Не потому, что я перестал любить дни рождения, а потому, что знал, что все будет не так, как было в детстве. И те, от кого я хотел услышать поздравления забудут об этом, и мать привезет мне пирожное-картошку, чмокнет в щеку и уедет через десять минут, и я буду смотреть на свое отражение в темном окне, оставшись один. А сейчас… Сейчас я могу позволить себе забыть. Без грусти, без радости, просто так. Забыть, а когда мне напомнят, встретить это привычной полуулыбкой и не обратить внимания. Сейчас мне уже не важно, день рожденья стал просто днем, одним из. Что это значит? Это значит, что я наконец повзрослел? Это значит, что я нашел другие радости и печали? Скорее всего, это не значит ничего. Как не значат ничего поцелуи любимого человека, как не значит ничего усиливающаяся боль в сердце, как ни значу ничего я сам. Я мог бы написать красивый малопонятный пост об уснувшем мире, с которым вместе уснул я сам, в преддверии чего-то большего, чем пробуждение, но этот дневник по хорошему читает полтора человека, для которых это ничего не изменит. Для которых это не так важно. И все останется прежним, и жизнь, и смерть, которые были, я точно помню были, и ставшая привычной полуулыбка, и я, который все чаще ловлю себя на том, что делаю вид. Делаю вид, что мне хорошо, делаю вид, что мне плохо, делаю вид, что живу и умираю. Но соскабливая с себя это, как никому не нужный этикет, я не нахожу ничего. Ни боли и разочарования о том, что было и прошло, ни надежды на лучшее, ни желаний, ни стремлений, ни способности радоваться сегодняшнему дню, ни способности о нем грустить. И это ничего — так же не важно, как когда-то летящее сквозь меня все.

Иллюзион
Ты когда-нибудь бился грудью о каменную стену? Голыми руками с окровавленными ногтями пытаясь разобрать вековую кладку, чтобы туда, в это спертое от времени пространство за стеной попал свежий ветер, яркий свет, весь мир во всей его красоте и жестокости. И честности. Потому что там — за стеной, тот, кто тебе дорог. Иллюзии… Человеческие иллюзии, на которых строится их мир, ослепляющие, душащие любые ростки прозрения, сковывающие по рукам и ногам, невесомые, но в то же время прочнее любой стены. Но за стеной — мир, более совершенный, чем самая волшебная иллюзия. И хочется кричать: Дыши! Смотри! Разве это не прекрасно? Дай руку, пойдем, нам пора… Пробный удар. И я замираю. С одним единственным вопросом: а нужно ли пытаться ломать эти иллюзии? Если в них человек — почти счастлив. Или, по крайней мере, верит в возможность счастья. Нужно ли ломать построенный с таким трудом, такой непрочный образ справедливого хорошего мира, в котором есть место богам и героям, чудесам и мечтам. В котором есть место веры? Навязывать свою радость — о том, что там, за стеной, невозможно верить в богов и героев, можно только быть ими. Можно только быть собой, и это прекрасно.

Ты спишь
Я смотрел, как ты спишь. Ночь, свет луны, тишина спящего мира и твое лицо. Молодое, спокойное, лишенное отпечатков повседневной суеты, замершее в неизменности лицо, лицо бога, лицо смерти. Печально-изысканное в расслабленной неподвижности своих черт, словно вырезанное из мрамора ночного светила. В движении — жизнь, но покой смерти легкой рукой стирает с нас налет ее суматохи. Я смотрел, как ты спишь. Я смотрел на твое лицо. Прекрасное. Холодное. Лишенное теней жизни. И в этот момент я понимал одно, я всегда буду рядом с тобой, просто для того, чтобы каждое утро, из раза в раз с детским наивным восторгом наблюдать, как в твои глаза снова возвращается неукротимая жажда жизни, вглядываться в оживающие черты, до боли, до счастья, и все сильнее и сильнее хотеть жить самому.

Ледяное стекло
Ледяное стекло, горячие виски, погасшая в руках сигарета… Как я устал… Привычный звон в голове, привычная боль. Нужно встать. Это единственное, что нужно на самом деле. Встать, расправить плечи ли, крылья ли, и с новыми силами в новый бой. А сейчас я просто поставил бытие на паузу, никому не нужная бесполезная передышка души. Нужно встать. Я расскажу тебе об умении уходить, унося свою боль и без права вернуться назад. В дорогах одиночества и мудрости спит сила небес, они лечат разбитую душу прикосновением ледяных пальцев к самой сути сердца. Мне нужно идти. Как, впрочем, и тебе. Но только теперь ты пойдешь одна. Хватит ли тебе сил? Хватит ли смелости? И отчаянья? Мне — хватило. Отваги и скорости, безумия и усталости. Но я прошу только одного, я прошу одну секунду тишины перед вечностью новых битв, одно мгновение закрытых глаз, опущенных плеч, холодного стекла и горячих висков. Не говори мне, что это слабость, я знаю это сам. Я знаю, что не имею права на нее, но сейчас — отвернись и, ничего не говоря, погаси свет и выйди за дверь. И забудь меня на этот момент, на эту маленькую мимолетную вечность. И тогда я добуду для тебя любую звезду, и ничто уже не сможет остановить меня.

Тишина времен
Сижу в тишине бытия, слушая тихое потрескивание времен, и осторожно листаю твои лица. Такие разные, размытые, четкие, не повторяющиеся черты, такие одинаковые глаза. Такие знакомые мне… И шуршит за окном смех долгожданной ночи. Как много я способен поставить на карту? И где пролегает грань моего доверия? Я улыбнусь звездам, запахнусь в плащ последнего оплота истины и снова стану собой. А потом я открою окно навстречу ледяному дыханию ветра, так похожему на мое, и сделаю шаг. Не для того, чтобы подвести скучный итог жизни алым пятном на черной земле или сером асфальте, а потому что в моих глазах все чаще просыпается свет неподвластной мирозданию стихии. Яблочно-синий, звездно-оранжевый цвет свободы. Но распахивая дверь в никуда, я случайно обернусь на пороге. И увижу… нет, не тебя. Всего лишь смутную тень души с твоими чертами, обнажая которую, я все же иногда находил твой запах, ловил неосторожными губами твой вкус. А значит… я увижу тебя. И устало пожав плечами, стряхнув тысячи легших на них невесомых, невыразимо тяжелых нитей бытия, я сяду на подоконник и молча закурю, вглядываясь в любимое мною лицо твоей души и слушая тихое поскрипывание распахнутой, но уже ставшей никому ненужной двери в вечную свободу.

Отражение пути
Усталость — только отражение пути, на котором печаль иллюзорна, на котором печали нет места. Есть странная пустая дорога, шум ветра и вечные сумерки осознания тонких граней мироздания, осколками зеркал хрустящие под моими сапогами. Мы все странники своих путей. Но молчание — это не тишина. Наверное, я устал молчать, возможно, молчание устало от моих объятий. Я не скажу тебе ни слова, мне нечего сказать тебе. Потому что нести на плечах небо слишком тяжело, и тонкий хрупкий стебель твоей души сломается от этих слов, так пусть они останутся несказанными. Но может быть непрочитанной молитвой ты увидишь отражение моей души на дне собственных глаз.

Наш костер
Я всегда любил смотреть в небо, бесконечно огромное, несравненно великое. Таким был я сам, далеким и бесстрастным, распростершимся на руках мира в неумолимом отчуждении. Я все еще смотрю в небо, но теперь вижу тебя. Я вижу твой взгляд в рваных полотнах облаков, в бликах воды отражение твоего лица, в пламени свечей твое выгнувшееся в экстазе любви тело. Заблудилась моя душа, заблудились мои глаза в чертах мира, из которых я вновь и вновь складываю твое лицо, как странную чарующую мозаику света и тени. Мой вопрос в твоих глазах, мои пальцы в твоих волосах, мои жизнь и смерть в твоих капризах. Этого не много и не мало, правда? Что еще? Разве только то, что всю свою жизнь я искал, не зная чего, а искал тебя, тебе я посвящал пение дождей и ветров, закаты и рассветы, и тихий шепот собственного дыхания. Что кроме тебя не существует больше ничего, а значит я останусь верен тебе. Что я, забывший природу страха, боюсь только одного: услышать случайно брошенное в тишине «прощай». Ты знаешь все это, а больше мне нечего сказать, все уже сказано давным-давно, остается только смотреть на тебя, осознавая каждой клеткой кожи, каждым оттенком чувств истинный вкус счастья. И ждать, ждать того дня, когда мы встретимся в безумно светлом лесу, на берегу большой медленной реки, под прекрасной россыпью звезд, когда я вновь обниму тебя, опущу лицо в твои волосы и отведу к нашему костру, который я уже разжег. Для тебя. Просто в этот раз он уже не будет холодным.

Ребенок
Когда ведешь испуганного ребенка сквозь сказочный темный лес этого мироздания, когда чувствуешь, с каким доверием он берет твою руку, влажными холодными пальцами нащупывая пульс и сжимая его все сильней, когда видишь, как много боли впереди и не умеешь объяснить это, тогда точно знаешь, что этот ребенок — самое близкое и родное, что есть у тебя. И что ты никогда не дашь ему потеряться в холодной темной ночи собственного одиночества. И только его можно и нужно любить, потому что вся твоя жизнь становиться лишь стремлением согреть и сохранить это маленькое существо, однажды тебе доверившееся.

Снег
Взгляд, прикованный к окну, за которым снег. Бескрайние поля цветущего белого цвета, словно мир ослеп от осознания своей нетронутой девственной чистоты. И холод как часть чего-то прекрасного и великого, непревзойденного, божественного уводит высоко высоко. А там снег. Снег суть хрусталь небес, их благословление очищению земли и наших глаз. И чувствуешь, чувствуешь крылья за спиной, огромные и ослепительно белые, их сила рвется вовне, тугой волной холода бьет в лицо уснувшей земле и ты срываешься в полет, падаешь вертикально вверх, чтобы разбиться о глубокую синь вечернего неба. Там, где рождается светлое пророчество зимы.

Не плачьте
Не плачьте обо мне, я уйду незаметно. Солнце будет по-детски лукаво заглядывать в глаза, ветер будет играть в волосах и с нежным благоговением касаться рук, трава под ногами будет покорно запоминать легкие шаги, небо будет снисходительно и влюбленно наблюдать за каждым взмахом ресниц, ночь будет внимательно выслушивать Ваши тайны, звезды будут забирать боль, одаривая молчаливым светом, а рассвет будет учить своей мудрости и отрешенности. Так что не грустите, мой друг, ведь в сущности ничего не изменится, потому что во всем мире останусь я с Вами, и юный страх горькой потери сменится повзрослевшим пониманием. А стихи… Мои стихи живы только пока жив я, поэтому отпустите их туда, откуда они были взяты, запустите белой птицей сигаретного дыма в небо. И вместе с ними отпустите в ветер память обо мне, какой бы она ни была. Теперь посмотрите в окно: я обнял Вас воздухом этого мира и никогда не отпущу. Взгляните на солнце, не сощурив глаза, пленившие меня, и увидите мой взгляд. Не плачьте обо мне, я уйду незаметно, нарисовав цветами на всех полях мира, на только нам понятном языке, нет, не «прощай», но «до встречи».

Улыбка
Он больше никогда не улыбался. Все начиналось чудесно и, может быть, самую малость нелепо. Небо было неповторимо, незабываемо высоким и весна была самой яркой из тех, что она встречала. И была улыбка. Случайная и брошенная не ей, но все же навеки ее. А потом были полные вдохновения вечера, звездные и слишком глубоко западавшие в душу. Ее память навсегда сохранит каждый из них. Было все: случайные встречи в незнакомых местах и долгие долгие расставания до завтра, звуки гитары и капли дождя на лице, туман и безбрежное поле, на котором они лежали вместе, были костры и сказки, были стихи и сначала робкие, а потом глубокие до дна души, до бездны сердца поцелуи. Ее спутник был правителем непокорных ветров и чуждых ей созвездий, способным свободно лететь сквозь жизнь, струиться прямо в свет с такой странной одержимостью, что все трудности и невзгоды молча уходили, вдруг понимая свою мелочность и неуместность. А она была его королевой, которой он отдал себя без остатка, которая стала его сердцем, его дыханием. Он, вольный и одинокий, теперь принадлежал лишь ей. Все кончилось так же случайно, как и начиналось. Ей стало тяжело рядом с ним. Простые слова, прозвучавшие то ли упреком, то ли извинением: «С тобой все — слишком. Слишком больно, слишком хорошо. Я устала.» Потом она ушла. А он остался наедине со своим одиночеством и неумирающей тоской по потерянной жизни. Теперь все хорошо, небо больше не давит ей на плечи своей пронзительной глубиной, а сердце не вздрагивает щемящей болью от случайных слов, на кухне уютно закипает чайник, и в окне уже просто ночь и спящий город, а не неизведанный мир, в котором красота так обворожительна, опасна и нага. Порой она видит его печальный силуэт, скользящий сквозь пасмурные вечера. Ей не грустно. Но она постепенно забывает ту улыбку. Он больше никогда не улыбался.

Земля уходит из-под ног
Земля уходит из-под ног? Так расправь крылья и лети. Воспаленное сознание порождает кошмары? Так грей озябшие руки на этом огне. Смысл жизни исчерпал себя и дорог больше нет? Так ступай по бездорожью, где воздух так тонок. И как бы трудно не было — смейся над этой жизнью, потому что жизнь — смешна. Потому что невозможного — нет, потому что все пути открыты, потому что вода течет с небес, а в чистых руках — власть творить чудеса. Потому что когда в твоей улыбке появляется уверенность, ветра становятся покорны движению руки и горы отступают перед тобой. Мы в силах все изменить и все решить, вернуть навсегда потерянное или обрести что-то новое, найти счастье или осознать мудрость, перекроить землю или объять небо… Потому что все это — уже в тебе, и нужно так мало, просто перешагнуть грань той уютной маленькой реальности, к которой тебя приучили, к которой ты привык, в которой тебе так нравится жить, где есть боль и отчаянье, разлука и смерть, придуманные тобой самим. И сделав этот шаг — ты уже никогда не захочешь останавливаться.

Танцующая под дождем
Когда-то ты была ребенком. Каждый новый день в твоей жизни был Событием, самые простые вещи ты, смеясь, превращала в удивительную игру, а за каждой дверью пряталась сказка. Ты умела мечтать и любила танцевать под дождем. Потом ты стала взрослее, ты открыла двери в сказку и нашла там красоту. Переступая порог, ты встретила свою первую боль. Ты научилась грустно улыбаться и забывать свои сны. Ты впервые узнала, что слезы соленые, как море. Ты увидела Море. Время шло, и однажды ты взяла его за руку, еще не зная, что настала твоя пора любить. Он научил тебя кричать в подушку от безысходности и счастья, он научил тебя тому, что оставаться одной страшно, и тому, как пахнет сирень после дождя. Ему первому ты рассказала о том, как красивы далекие звезды. А потом ты сквозь крик, сквозь окрашенную красным боль встретила Жизнь, и с ответным ее криком изменилась навсегда. Ты взяла ее на руки и заглянула в глаза Бога. Устало улыбаясь, ты смотрела как растет твой ребенок. Как каждый новый день его становиться Событием, как самые простые вещи он превращает в удивительную игру. Но даже сейчас, когда время легло на плечи шлейфом усталости прошлых радостей и обид, когда позади тебя море, а впереди — небо, сейчас, глядя тебе в глаза, я точно знаю одно: ты все так же любишь танцевать под дождем.

Любовь к тебе
Мне нравится любовь к тебе, с печалью и увядшими цветами, которые я часто не дарил. Любовь, которая все больше напоминает битву неизвестно кого с непонятно чем. Мне нравится писать об этом вновь и вновь, о твоих руках, дрожащих от моей усталости, о твоих глазах, наполненных страхом к этому миру и глубокой, подобной океану нежностью. Зачем? Мне нравится неловкость этих фраз, этих встреч, смешанная с тяжелым непониманием самых простых слов. Мне нравится горечь разлук, щемящая и мудрая, обнажающая сердце и толкающая из груди новый вдох. Мне нравится входить в свой дом одному, точно зная, что никто не ждет меня за дверью. Мне так легче, потому что нечего больше терять. Мне нравится грустить по ночам, задумчиво глядя на телефон и зная, что я скажу тебе, если вспомню твой номер:

Нравится ли тебе моя любовь, неотделимая от боли и печали, когда я отхожу во тьму, пряча в ней медленно тлеющие глаза? Нравятся ли тебе дни мои, пока я дышу и только тебя хочу целовать? Нравится ли тебе эта смешная грусть, отражающаяся в пустом небе?

Любовь моя, танцуй, пока юна,
Танцуй, любовь, пока ты не одна,
Танцуй под музыку небесной тишины,
Расплескивая боль моей души.

Испытать мир
Испытать мир на прочность? Каждым своим словом, каждым действием и шагом ты уже делаешь это. Потому что у каждого из нас – свой мир со своей правдой. Это хрупкая игрушка в неосторожных руках. И зачастую она ломается. Сначала незаметными тонкими трещинами первого разочарования, потом выпавшими осколками горьких потерь. Но замереть, чтобы сохранить кажущийся таким уютным и родным мир мы не можем. Просто потому что каждое утро вместо нас просыпается кто-то другой. И мы идем дальше, привыкая раз за разом строить новый мир. Мы уходим, так и не успев стать его частью, сделать его тем самым нужным и желанным. Так проходит жизнь. И смерть стирает все наши неудачные зарисовки безразличным взмахом то ли косы, то ли ресниц. Но все же существует мир, неподвластный ни неловким рукам, ни смерти. Тот, который носит в себе каждый. Тот, который навсегда стал моим.

Тихая радость
Иногда ты бываешь — тихая радость. В такие дни нам не нужно электричества — весь дом светится тобой. Весь дом полон — как кувшин с полуденным солнцем. И кажется, что едва подует ветер — он накренится отяжелевшей чашей, хлынет огромным человеческим счастьем через край. Весь дом прислушивается к твоим шагам, ловит твой цветочный запах и словно хочет прильнуть к ноге добродушным доверчивым псом, верным и любящим. Потому что он твой. И чует это: тянется к твоим рукам глубинным теплом, защищает и ищет защиты.

И я понимаю его целиком — от легкого вздоха штор до потаённого шепота деревянных полов. Потому что я сам нередко чувствую к тебе нечто похожее: вот идет по дому легкая женщина, такая красивая, такая желанная, улыбается мне, гладит детей по пушистым головам, и вдруг нахмурится — и все меркнет, так темно становится, что никакие лампы, никакие свечи не спасают. А, нет, снова улыбается, прошло. Это просто облако проплыло по ясному небу, только показалось и спряталось за дальние кроны деревьев. И дом облегченно выдохнул, скрипнул, потянулся своей ольховой мягкой душой в твои объятия. А вместе с ним — и я. Дотянулись, прижали к себе крепко-накрепко: «Улыбайся чаще, наша тихая радость. Здесь ты дома».
О музыке
Слушаю музыку и вспоминаю то время, когда каждая песня обретала очень личное значение. Когда я выбирал композиции не из-за хорошего вокала или приятной мелодии, а когда хотя бы про одну строку я мог сказать «это то, что я чувствую и думаю о тебе» или «это то, что я хотел бы тебе сказать». Потом песни ограничились сторонним безучастным восприятием, цинично-оценочным — текст слабоват, музыка проста, но вокал ничего. Или как-то иначе, но всегда именно в таком русле восприятия. Порой мне хочется перешагнуть реальность и снова вернуть то прошедшее, личностно-духовное отношение. До теплоты душевное. Но у меня ничего не выходит — если не я сам, то уже ты говоришь «неплохая музыка, но вокал, конечно, слабоват». А ведь когда-то было время нашего поиска в любом искусстве нас самих — той любви, нежности и глубочайшего лиризма, для которого не хватало собственных слов. Почему то время прошло? Мне жаль.

Спустя год или два
Я могу потерять телефон. 
На год или два. 
Банально потерять — он упадет за шкаф или провалится между подушками дивана, 
где я не стану его искать. 
Потому что мне просто не придет в голову эта мысль — искать свой телефон. 
А потом, спустя год или два, я случайно найду его и как ни в чем не бывало позвоню тебе,
скажу: «а не сходить ли нам в кафе?».
Или: «ты читала эту книгу? она просто потрясающая!».
Спустя год или два. 
Понимаешь?
Потому что мне просто не придет в голову, что годы прошли. 
Скорее всего, я этого даже не замечу
и буду крайне удивлен, если ты уточнишь, как меня зовут. 
А ты обязательно уточнишь. 
Потому что твой дух бережливо собирает каждую каплю дождя,
чтобы однажды наконец воплотиться истинной рекой.
Ты видишь всю мозаику жизни,
находишь в ней свою красоту. 
Красоту закипающего на плите чайника ранним утром
или красоту нового пушистого коврика у входной двери. 
Красоту секунды, имени, прикосновения. 
А мой дух из тех, кто, пройдя по всей грязи эпох,
успевает заметить только блистательное великолепие неба. 
Но знаешь, я все же позвоню тебе,
даже спустя год или два. 
Потому что в каждой твоей капле дождя отражается мое небо.

Щеки
Жил-был простосердечный человек, который искренне полагал, что зеркало души — это вовсе даже не глаза, как это принято говорить, а самые обычные щеки. Да-да, представьте себе, именно щеки. Разные: детские, еще круглые и пухлые от младенчества, юношеские, едва покрытые пушком, взрослые, строгие щеки, щеки со следами оспы и щеки в пудре, да даже уже старенькие щеки, сплошь покрытые морщинками. Смех да и только, но человек правда в это верил. 
Он ходил по улицам, смотрел вокруг. 

Вон отец устраивает строгий выговор непутевому сыну. И в школе двойку получил, не старался, и учитель жалобу за поведение написал в дневник. А мальчишка стоит, щеки у него — красные. Ему стыдно. Понимаете, как это важно, как это правильно, когда человеку стыдно за себя? Сколько в этом признании собственной неправоты души? Или вон девушка и юноша, смущенные, удивленные самим себе и друг другу — впервые берутся за руки. Просто берутся за руки, а щеки их моментально розовеют. Это тоже душа, это ее огромная любовь, созидающая великим и невероятно значимым такой по сути пустяк, как две соприкоснувшиеся ладони. Или вон, смотрите, старик схватился за старенькое радио, и щеки его стали белыми, страшными. Щеки его кричат о несправедливости, слабые руки сжимаются в нетвердые кулаки, да что он может сделать — один. Так и ходил этот простосердечный человек, слушал рассказы чужих душ, читая их по щекам, и радовался — как славно быть людьми, как же славно. 

А потом что-то изменилось, что-то непоправимо сломалось. На первый взгляд все осталось прежним, вот стоит тот же непутевый сын, слушает отца, но смотрит на него безучастными циничными глазами. И щеки его молчат. Молчат щеки девушки и юноши, откровенно целующихся на улице, только в глазах — что-то жуткое, расчетливое, холодное. А старик… Стоит сломанное радио, а старика возле него уже нет. И никогда не будет — ни возле радио, ни на скамейке, нигде. И никто не научит нас так же бледнеть от царящей кругом несправедливости, от жалкой бутафории жизни, бессмысленной, непоправимой, черной. 

Но когда мир уродливо менялся, среди тысяч равнодушных глаз стоял простосердечный человек — горький, бессильный — стыдясь нашего невежества, равнодушия, пустой злобы, беспощадного эгоизма. Стыдился за всех, за каждого из нас. И щеки у него были красными-красными, белыми-белыми, шли пятнами, кричали надрывно и оглушительно. Может быть потому, что в нем и правда жила та неуловимая сущность — в которой живут наш стыд и наша совесть, наша человечность и наше неравнодушие, которую иные называют душой. И пусть этот простой, наивный, ошеломленно чувствующий человек всегда стоит среди нас — только так, только с ним мы все еще чего-то стоим.

Стать тобой
Иногда мне хочется стать тобой. Пока еще наивным и беззащитным, но таким восхищенно нетерпеливым в своем познании мира, какой случается только юность и, вероятно, что только весной. Мне хочется заново открыть для себя любовные письма, именно те — шариковой ручкой на тетрадных листах. Написать: «ты сродни солнечном свету, я бы хотел, чтобы лето тебя никогда не сменялось сезонами других чувств» и зачеркнуть все, испугавшись собственной банальности. Написать: «каждую ночь я вижу во сне твои пальцы, я шепотом разговариваю с твоими руками о чувственности, и они отвечают мне каждым прикосновением к…» и снова зачеркнуть, испугавшись собственной наглости. Я хотел бы научиться всему заново — безнадежному романтизму, подростковому максимализму и искреннему смущению еще девственной души. Я хотел бы стать тобой — удивленным тому, как плотно каждый новый дождь приникает к коже, почти с человеческой нежностью и страстью. Я хотел бы снова научиться очеловечивать дождь. Я хотел бы заново научиться мечтать и увидеть, как иные мечты воплощаются облаками, а иные больше всего похожи на титанические горные хребты, от вида которых по рукам разбегаются зябкие мурашки внутреннего вдохновения. Я хотел бы услышать впервые все любимые песни и восторженно вздрогнуть от того, что они есть и именно сейчас звучат только для меня. Я хочу стать тобой, чтобы хотя бы на мгновение вспомнить, насколько прекрасно и насколько больше нас все то, над чем мы, ожесточаясь временем и опытом, научились снисходительно смеяться свысока.

Три часа ночи
Три часа ночи. Полная пепельница окурков, монитор с рабочими файлами, холодный чай, кожаное кресло, черная венозная нитка наушников, протянутая от ноутбука до моей головы — сейчас это вся возможная реальность. Ее полностью завершенная картина, вселенский домострой конкретной ночи для конкретной болезненно нервной души. И сердце, Господи, безумное сердце — оно где-то в горле, оно бьется бешеным темпом, отчаянным, надрывным, кажется, стоит вздохнуть глубже, и оно вывалится в рот, продолжая безумствовать между зубами, не останавливаясь ни на секунду. От этой ненормальной трещотки, прерываемой болевыми спазмами, трудно дышать. Трудно, почти невозможно, но нужно работать. Эта мысль неотступно преследует меня, а превышающий любую допустимую скорость сердечный ритм только усиливает ее — нужно работать, нужно работать, нужно успеть сделать все, что я должен сделать, кто его знает, сколько того времени осталось? Нужно успеть, успеть, нужно закончить. Внезапно я замираю. В самом настоящем неподдельном ужасе. Я вижу самого себя, хватающегося за грудь, судорожно сминающего рубаху, а потом замирающего в дурацкой, отвратительно похабной, раскинувшейся позе — в липкой луже пролитого чая, обсыпанного, как грязью, пеплом и окурками, освещенного светом монитора, на котором открыты так и незаконченные работы, в этом убогом огрызке реальности, в котором я сам на годы запер себя собственным трудом. Дикий ужас проникает в меня, сама мысль кажется непоправимо жалкой и порочной. Не хочу так. Не хочу. Появляется желание разбудить кого-нибудь, кого угодно — друга, близкого, и кричать этому сонному растерянному человеку — слышишь, я не хочу так, не хочу, только не так, ну пожалуйста! Боюсь сейчас, как маленький ребенок, запертый в темной комнате с вымышленными монстрами — остаться один. Но понимаю, как глупы, нелепы и бессмысленны такие выходки. Что вовсе не годится тревожить зазря людей, будить их среди ночи, все это временная проходящая блажь. Разве что стоит одеться и выйти на улицу — туда, под дождь, под черное мокрое небо, туда, где (мне почему-то так кажется, хотя это тоже нелепо) падать и мять рубашку на груди будет не так, что ли, безысходно, мучительно и страшно. 

Она красивее
Знаешь красоту поля, словно бы заламинированного тугой пленкой росы, отсверкивающей на каждой травинке? Поля, граничащего с бесконечностью, уходящего в туман и дальше, дальше, за достижимый и недостижимый взгляду горизонт. И дальше, дальше. Или красоту красного, почти медного солнца? Красоту этого светящегося желтка с кровинкой, в котором созревает жизнь, из которого очень скоро вылупится все сущее? Красоту вздрагивающего на ветру паруса, словно бы белая рубашка колышется на груди неба, движимая дыханием в этой груди. Красоту неонового ночного города, отраженного в черной медленной воде рек и каналов? Красоту крадущегося сквозь заросли тигра, мышцы которого под яркой шкурой выглядят чем-то слишком идеальным, чтобы быть правдой? Так вот, она значительнее красивее всего этого. 

У нее рассеянный взгляд, многие движения неловки, юбка смята, но, когда я смотрю на нее, мне в голову приходят именно такие мысли. Мысли о озерах и пустынях, летящем ястребе или картине художника возрождения. И осознание, что она красивее всего этого. Я не люблю их, такие мысли причиняют боль. Я пытаюсь убежать, выбросить их из головы, уйти в работу или в выпивку. Лишь бы не думать о ней так. Это правда больно, черт возьми. Потому что вот ты сидишь, в голову приходит «боже, она же красивее звездного неба, наблюдаемого зимней сибирской ночью из безлюдной тайги», а она на твоих глазах закуривает, кашляет, и ты понимаешь «она убивает себя этими сигаретами». 

Она убивает себя сигаретами, бесконечными авралами и дедлайнами на работе, грязными городскими улицами, перебежками на красный свет. Ты сам убиваешь ее — ссорами, надеждами, которые не смог оправдать, недовниманием, недолюбовью, всем. Она красивее музыки лучших мастеров. Но из телека сыпятся грязь и мусор, которые тоже убивают ее.

Нет, лучше думать — мы просто посредственные мужчина и женщина в посредственном мире, идущие к посредственному финалу. Мы просто завтракаем, ходим на работу, ездим в маршрутках и занимаемся сексом на промятом матрасе. Мы умираем как тысячи таких же мужчин и женщин, и ничего не жаль. Но в какой-то момент пелена обезболивающей хмари и чуши падает с глаз, сердце сжимается в молекулу, пульсирует, превращается в ядерный взрыв, и ты снова безнадежно, отчаянно думаешь: «она красивее…».
Она смотрит на нас
Она смотрит на нас — вызывающе сумасшедших молодых людей, взнуздывающих собственную жизнь с каким-то немного пафосным ковбойским прищуром, с восторженными взглядами неопытных щенков, но хваткой матерых собак. Она смотрит, как мы гуляем по ночам, тайком убегая из дома (это «тайком» — рудимент, оставшаяся с детства привычка, уже ненужная, но все еще упрямо повторяемая). Она смотрит, как мы залезаем на деревья, падаем с высоких уступов в гладкую морскую муть, прыгаем в самолеты, отправляясь навстречу незапланированным приключениям, без страха, без сковывающей неловкости, без какой-либо страховки и без четко выверенных планов. И всегда бесшабашно находящих эти самые приключения. Она смотрит на нас — танцующих на кухне, со смехом валяющихся на полу, в порыве ребячества оккупирующих качели на детских площадках, занимающихся сексом просто для того, чтобы лучше понять друг друга, легко поддающихся любым юношеским придурям, в какой бы палитре они не были — счастья или тоски. Она стоит — уже стареющая, надевшая яркие сережки (что становится словно бы тоже значимым поступком, важным событием, маленьким никем не замеченным поводом гордиться собственной смелостью) и смотрит на нас. Чувствует ли она себя брошенной? Или пытается прожить эти мгновения созерцания в радости за наблюдаемыми? Зависть к громкой музыке наших судеб? Благодарность за разбуженный интерес? Сопричастность? Одиночество? Может быть, в какую-то долю мгновения она почти чувствует себя нами, словно переезжая из собственного тела, смущенно переступающего с ноги на ногу в сторонке и немного нервно мнущего аккуратную сумочку или платок. Может быть, она никогда не задумывалась над своими чувствами, и они являются тайной даже для нее. Может быть, она ждет, когда кто-то из нас пригласит ее вступить, как в танец, в иную жизнь. Но мы не приглашаем ее, мы слишком привыкли к собственной свободе. Мы слишком мы, и для нее это уже непоправимо.

Эгоист
Когда-то давно ей говорили, что настоящая жизнь начнется тогда, когда все опостылеет. Теперь, достигнув возраста неопределенная-женщина-за-сорок, она повторяет это мне. Что так и должно быть, что только так правильно. Что серьезные и настоящие отношения начинаются тогда, когда секс стал одним из привычных бытовых дел, домашней обязанностью наравне с чисткой зубов или мытьем полов. Нет, он все еще приносит удовольствие, но уже является заученным набором движений для достижения конечной разрядки. Когда разговоры провисли паузами — не напряженными, а просто пустыми — все сказано уже давно. Она называет эти паузы молчаливым пониманием друг друга, зазубренностью до полной потери необходимости что-то говорить и вообще как-то контактировать с партнером. Когда татаро-монгольская орда мелких незначимых ссор раз за разом совершает нашествие на совместную жизнь, полную вялотекущего недовольства друг другом по мелочам, но в принципе контролируется выплатой дани — поиском оправданий (чаще — самооправданий). Она называет это школой жизни. Иногда мне кажется, что она сама чувствует собственную жизнь затянувшейся хронической болезнью, но не зная лекарства, пытается найти в ней хоть какой-то смысл, с такой настойчивой жадностью уверяя меня в правильности и необходимости всех симптомов, с какой, вероятно, когда-то давно некто, загнанный в тот же тупик, убеждал ее. Теперь она смогла убедить в этом даже себя. Она уверена, что отказ от подобного образа сожительства с вечным самокопанием ради поиска того, что можно хоть как-то отдаленно охарактеризовать если не любовью, то дружбой, стабильностью, порядком или комфортом — бескомпромиссный эгоизм. А я уверен, что я эгоист.

Отношения
Есть такие отношения, которым не хватает беды. В которых только жестокость может стать спасением. Это те вялые инертные браки, растерявшие все сильные и слабые чувства, когда-то связавшие людей, но упрямо не распадающиеся. Это маленькие сереющие женщины, пытающиеся найти себя в мелочах — в стирке белья, приготовлении изысканного обеда, по ночам спящие на отдельной от мужа кровати, потому что спать вместе — муторно и неприятно. Лишенные счастья, но обретшие смирение с жизнью в новом телевизоре или удобном балконе, то есть в тех объектах житейского комфорта, способных вызвать стойкую привязанность именно к такому образу жизни. Они жмут плечами, называют такой быт стабильностью и боятся что-то менять, их чувства мечутся между раздражением и жалостью. Это мужчины, находящие увлечения на стороне или увлеченные просмотром любимых программ после работы, когда ничто другое в собственном доме уже не вызывает интерес. Лысеющие апатичные мужчины с пузиком и с семьями, ставшими отягощающей, но неизбежной телегой, которую зачем-то надо толкать вперед даже в том случае, если от телеги осталось одно погнутое колесо, годное только в утиль. И лучше никогда не задавать себе вопроса «зачем?». Остаются два равнодушных друг к другу, не имеющих ничего общего человека, которым не хватает беды. В которых недостаточно самолюбия, чтобы просто уйти и попробовать начать другую жизнь, дать себе шанс на что-то человеческое — интерес к себе или реализацию своей способности любить. Не хватает той роковой ошибки мягкого пассивного партнера, в которой сможет родиться осознание — «вот теперь меня здесь ничего не держит». Мы продолжаем жить, начиная ненавидеть друг друга без причин. Мы ненавидим именно за то, что причин ненавидеть нет. Нам их никто не дал. Нам дали стабильность вазочки на подоконнике и мягкого дивана, на котором люди, сидя рядом, обречены всегда быть одни. 

Снежимая
Она стоит — снежная. Недвижимая, но кружимая вихрем маленькой колкой метели. Снежная, кружимая… Сне-жи-мая. Только так — напевно, как песню, словно сбегая голосом по ступенькам. Она стоит совершенно белая — белый снег, белая шубка, белые губы. Мужчина возле нее кажется отбрасываемой ею тенью. 
Белые губы складываются в такую же белую, зимнюю улыбку:
— Ты кажешься грустным. Неприятности? Дурное настроение?
Что-то скрывать бесполезно, она почувствует фальшь, любое самое незначительное напряжение уловки. Почувствует и моментально сорвет эту ложь, не оставив мне ничего, и я замерзну — голым в этом холодном вечере. Ищу в себе правду, но — другую. Стороннюю. Отдаленную. Как бы чужую. 
— Думаю, что в этом мире человек остался только на страницах книг. По крайней мере то, что мы считали человеком. Ни во мне, ни в тебе его нет.
— Возможно, ты прав. 
Она с интересом разглядывает своего спутника, словно видит его впервые. Наверное, пытается увидеть, есть ли в нем человек. Свет, заглядывающий во тьму. Белая фигура на шахматной доске, изучающая фигуру черную. В этой партии победит белый, его больше, на его стороне — хаотично заметеливший все поле снег. Этот снег кажется мне сейчас продолжением женщины, ее неотъемлемой частью. Сне-жи-мая. Моя, да не моя. Мужчина рядом — ее супруг. Мой друг. Они любят друг друга. У них дома живет смешной большой пес по кличке Пират. Они немного бранятся, выясняя, чья очередь мыть посуду. У них на полочке стоит чашка с надписью «насяльника уседа праф». Они долго обсуждают вдвоем, как постареют вместе, а по утрам тайком друг от друга находят в своих отражениях следы возраста и пугаются. Она ждет его с работы, он забывает о годовщинах, они выдумали для себя свой собственный язык. У них есть все это. А значит совсем не важно, кого люблю я. Как и не важно, почему я кажусь грустным. Я грустный, потому что на улице зима. Потому что снег — белый. Потому что на нем лежат тени. Пусть я буду грустным просто так — поэтично и бессмысленно. 

На прощание я целую их обоих. 
Журавль
Если расслабленно и расфокусировано смотреть на печатный текст, то начинаешь наблюдать в нем белые потеки пробелов, словно бы сама страница стекает по стене букв, силясь сбежать от этих черных пятен, подло укравших у нее почти божественный статус начала начал — чистого листа. Это чем-то похоже на струйки воды на оконном стекле, когда идет дождь. Если подключить фантазию, из них сложатся рисунки. Я так и не прочел твоего последнего письма, но разглядел в нем силуэт жирафа с кривой шеей и профиль человека с трубкой, похожего на сильно располневшего Шерлока Холмса. Зачем ты присылаешь мне уродливых жирафов и толстых курящих мужчин? Какой в этом смысл? Но я написал тебе ответ, я писал нечто дурацкое и нелепое — чтобы ты после смерти похоронила меня в том городе, где планируешь провести остаток жизни и встретить старость, где бы он ни был — этот загадочный город (зная твой образ жизни, у меня нет уверенности, что ты сможешь определиться со своим финальным гнездовым городом в ближайшие годы). Я писал, что мне плевать, но именно тебе придется время от времени приезжать на могилу, чтобы выдрать траву, посадить какие-нибудь не требующие особого ухода цветы, возможно, даже поправить заборчик и сказать обязательное «все-таки ты был не прав, но я прощаю тебе это». На самом деле я просто пытался нарисовать твой портрет мокрыми разводами пробелов (или что-то очень отдаленно похожее на твой портрет). К сожалению, ты этого не поняла, ты написала мне возмущенное и встревоженное письмо с вопросом почему я решил писать завещание. Моя дорогая, я не писал завещание. Я рисовал тебя. Я уже очень давно рисую тебя. И примерно столько же времени смотрю на все окружающее расфокусировано, даже себя наблюдая со стороны. Вот молодой мужчина сидит в кресле за письменным столом, откинувшись на спинку и задрав лицо к потолку. На столе ноутбук, пепельница с дымящейся сигаретой и его ноги. А вот этот же мужчина с силой и злостью распахивает входную дверь и резко выходит на улицу, он нахмурен, его шаги, резкие движения, все жесты — выдают сжатую ярость, потому что ярость лучше, чем боль. А я смотрю на него, понимая, что странно равнодушен к этому мужчине и его дальнейшей судьбе. Мне не очень интересно смотреть, что будет с ним дальше. Но, кажется, у меня нет выбора. Зато выбор есть у тебя. Поэтому, дорогая моя, когда ты будешь писать мне следующее письмо, пожалуйста, нарисуй в нем журавля. Я уже столько лет не видел журавлей.

Места прошлого
Сколь многие из нас, уже взрослыми возвращаясь в места детства, чувствовали ту моментальную, тонкую и пронзительную грусть, чье лицо — само время, явленное взору во множестве больших и маленьких перемен. Сколь многие думали, говорили, а зачастую и писали после: «Мир стал другим. Мир стал не тем. Мир стал хуже». И никогда, никогда не было важно — что за перемены произошли. Мир стал хуже просто потому, что стал другим. На месте старой покошенной избы бабы Мани, возле которой паслись гусь Федька и коза Нона (ты таскал им траву и с щенячьим восторгом сыпал из ладошек крупное желтое зерно) теперь вырос крепкий богатый дом, совершенно чужеродный. Территория облагорожена, убрана, но нет уже ни бабы Мани, ни Федьки, ни Ноны. Или, наоборот, та изба развалилась окончательно, и стоит ее безлюдный осиротевший остов — памятником твоих воспоминаний. 

Когда я сам вернулся в свой старенький дачный поселок, мое главное наблюдение было в том, что он стал… низким, что ли. Да, именно низким. Заросшие кустарником заборы, до верхушки которых я не мог дотянутся в свое малолетство, которые скрывали что-то удивительное, теперь стояли покоренными, высотой по грудь, и совершенно прозрачными. А за заборами — самые обычные дома. Низкие-низкие, словно бы припадавшие к земле все время, пока я рос. Обычные дома. Еще одно отличие — в моем детстве не было обычных домов, к каждому из них прилагалась своя история, своя сказка или легенда. И чем непроглядней были кусты, чем выше заборы и неприступнее избы, тем удивительней были те истории. Когда я вернулся — все осталось прежним. Но все стало хуже. И та же острая, жалящая тоска, полная какой-то щемящей любви, сдавила горло. 

В такие моменты возвращений мы часто ищем словно бы кого-то, кто виноват. Мы обвиняем в своей тоске перемены, мы говорим эти самые слова «стало хуже», легко обманываясь. Потому что очень часто ничего не стало хуже, иногда стало даже лучше — если посмотреть глазами стороннего равнодушного обывателя. Но у нас нет равнодушных глаз, у нас есть только то, что всегда вызывает смешивающее внутренний свет и внутреннюю боль чувство — это встреча с самим собой. Встреча в сердце взрослого человека с ребенком, которым он был, которым остался — здесь, рядом с бабой Маней, ее гусем и козой, с охапкой травы в руках или сыпучим зерном. И по какому-то негласному внутреннему закону, встречаясь с собственным прошлым, мы виним настоящее. Виним самих себя за то, что больше никогда не будем детьми. Это то, что мы по-настоящему умеем — винить. Когда можно закрыть глаза, протянуть руку и пусть с печальной, но благодарностью почти коснуться подушечками пальцев курносой веснушчатой мордашки очень дорогой части собственной души, продолжающей стоять в этой высокой траве и страстно желающей однажды вырасти выше всех в мире заборов, поросших густым, непроглядным, летним кустарником.

Спячка
С наступлением ноября меня озарило: каждому человеку ближе к зиме необходимо впадать в спячку. На целых полчаса впадение в спячку стало моей единственной религией, к которой я страстно и фанатично принадлежал всей душой. Ну чем я хуже енотов, барсуков или ежей, в конце-то концов? Около часа ночи я решился и начал активно впадать. Впадение вышло не очень удачным по причине излишней активности. К двум я дочитал трактат о медведях. К трем определил наилучшее расположение подушек и одеялок и соорудил баррикады. В четыре понял, что сильно не хватает медленной расслабляющей музыки. То есть я впадал в спячку как хреновый и косорукий, однако ответственный снайпер — усердно, но все время мимо. «Впаду!» — уверенно повторял я себе, но спячка отказывалась сдаваться без боя. К пяти утра у меня залип и перестал открываться один глаз, но парочка настойчивых мыслей продолжала считать себя недодуманной. В полшестого, так и не достигнув подушечно-одеяльных баррикад, я вырубился в кресле. Впадение свершилось, спячка и я состыковались успешно, всего лишь почти незаметно погнув шасси. В полвосьмого прозвенел будильник. «Вот и весна» — грустно и обреченно подумал я.

Береги себя
Береги себя. Прощаюсь, закрываю дверь. Слушаю наступившую тишину. Я всегда боялся тишины, как иные боятся высоты или пауков. Мне кажется, что тишина — не для человека. Точнее, человек не для тишины. Стоило сказать ей об этом, но я снова не смог, что-то внутри душит любые слова — правильные и нужные. Может быть, так происходит потому что слова правильные, а я сам — нет? И это идиотское «береги себя», которое я постоянно повторяю. Совершенно нелепое, словно бы подразумевающее, что собеседник по умолчанию одинок в этом мире и рассчитывать может только на себя. Самое страшное, что я говорю это женщине, которую люблю. Которую этой ночью гладил по спяще безвольному предплечью, по закинутому на меня бедру, по волосам, растрепавшимся по подушке, замечая, какая она юная, беззащитная, хрупкая в этом сне, какая дико ранимая, какая нужная, незаменимая, важная для меня. Горло сдавливало нежностью, все мышцы напрягались, жадность, жажда любви кружили голову, но я всеми силами сдерживал рвущуюся из меня страсть и лишь осторожно гладил ее — чтобы не потревожить сон. А потом — «береги себя». Глупо. И стыдно. Воцарившаяся тишина стала мне честным ответом на мою мелочность. Я сказал ей «береги себя». Но вновь трусливо умолчал, что это чертова ложь, что мы обязательно должны остаться рядом, потому что только я, я сам хотел бы беречь ее каждую секунду этой скоротечной жизни.

Разные
Вы, конечно, предельно разные, это понятно по тысяче маленьких и больших несогласий, долгих, как гласные в прозе жизни. Вы, конечно, предельно разные, и, заядлый спорщик, ты раздуваешь дискуссии, ссоры, семейные скандалы, как иные раздувают пламя, чтобы выковать сталь. Вы, конечно, предельно разные — ты не веришь ни единому слову, но слова не заканчиваются, словно назло рождаясь грубыми, поспешными и неловкими. Вы, конечно, предельно разные, как две полноправные истины, никогда раньше не знавшие друг о друге, но столкнувшиеся лбами в одной тесной запертой комнате. Вы, конечно, предельно разные, никаких осмысленных компромиссов, и на этом можно было бы ставить точку. Но ты любишь ее, потому что когда она указывает пальцем на небо и говорит «посмотри, в этом же нет ничего красивого», ты впервые понимаешь, что это так, навсегда переосознавая небо.

Женщины старше
Мне всегда нравились женщины старше меня. Сверстницы или более молодые, почти подростковые дамочки казались слишком инфантильными, слишком поверхностными, слишком испорченными современностью, а выращивать из такого незрелого семени «спутницу под себя» не было ни времени, ни желания. Нет, мне нравятся женщины старше — имеющие устойчивые взгляды, долю недовольства жизнью и циничную улыбку в арсенале. Женщины, которые говорят о мужчинах со слегка усталой иронией вместо жадного интереса. Женщины с медленной вдумчивой ретроспективой, с тем критическим, но спокойным взглядом в зеркало, который присущ людям, научившимся принимать реальность, как есть, без ошалелой гонки за модой и временным идеалом. Женщины, с которыми можно запросто обсудить работы Буковски или Рида, даже если сами они их не читали, потому что в любом случае им найдется, что сказать, не позволив превратиться диалогу в заунывно-познавательный, не вызывающий интереса монолог. Конечно же, со временем становлюсь старше и я, но вместе со внутренним ростом мне так и продолжают нравится женщины более взрослые. Наверное, однажды, если я, конечно, смогу доползти до старости с этим жестким ритмом жизни, перманентными срывами и больным сердцем, придет моя очередь писать любовные записки мертвой невесте.

Настоящие
Мы становимся настоящими за одно мгновение. Случайно сталкиваемся на шумной городской улице, рассыпаем безадресные, заученные наизусть, равнодушные извинения, а потом замираем и удивленно рассматриваем друг друга, словно впервые встретились с человеком среди уродливых бетонных конструкций. Стоим, смотрим и становимся настоящими. Это ясно по резко обрушившейся на нас огромной громкой тишине. Нет, вокруг все так же шумно — тишина воздвигается внутри. В ней различимы и крайне важны очень маленькие звуки — шорох одежды, кожаный скрип ремня твоей сумки, наше сердцебиение (очень разное, мое тук-тук-тук — глухие шаги старика по едва освещенному коридору, твое дзынь-дзынь-дзынь — музыка ветра, тонкие металлические палочки бьются друг о друга). Смотрим, вслушиваемся и понимаем — вот оно. Наконец-то настоящие. До этого были чужими даже для самих себя, а сейчас — родились, вылупились, стали. Теперь можно сказать «вот я, смотрите, вот!» и не поморщиться пафосу и наигранности слов. Вот я. Смотри. Голый, новорожденный, истинный, плохой и хороший перед тобой. Вот ты — смущенная, честная, живая. Все, что было раньше — сон, вымысел, неправда. Все происходит в одно единственное мгновение. А потом время прозрения истекает, я отвожу взгляд, ты пожимаешь плечами, и мы уходим каждый жить своей искусственной жизнью среди уродливых конструкций из бетона.

Звездодождь
Той ночью было какое-то астрономическое событие, кажется, Персеиды, но это совершенно не важно. А важно то, что я взял одеяло и расстелил его прямо посреди поля. Ни городских огней, ни облаков, только звезды, звезды, мириады звезд и яркие вспышки их светлого падения. В ту ночь я понял до конца, что небо — живое. Что оно не самая прекрасная из всех картин, а именно живое. Оно движется, дышит, бьется над нами. Что-то происходит в нем каждую секунду, какое-то событие или чудо, огромное или невидимое. А еще я понял, что именно такое — загородное, темнозвездное небо, ночное небо над полем, почти забытое дикое несовременное небо — я видел в детстве. Но беспечный радостный разум ребенка, ах, эта волшебная память детства сквозь призму чистоты души видит и запоминает весь мир ярче, сказочнее, волшебнее и невероятнее. Как бы то ни было, мы лежали на теплом одеяле посреди поля и держались за руки. 
— О чем ты думаешь?
— Я хотел бы посвятить стихи каждой звезде. Но это невозможно, увы. 
Девочка закидывает лунное лицо прямо в звездопадение и смеется: «Глупый, конечно же, ты можешь это сделать, разве ты не понимаешь?». Над ней падают звезды. Звезды падают в ней. Огромный бесконечный звездодождь уже века подряд идет в небе, в людях, в каждых глазах. А я смотрю на нее, смотрю — Господи! Люблю эту девчонку, эту ночь, это небо и эти стихи в брызгах ее смеха. И тогда я понимаю — она права, конечно же, это возможно, как я мог раньше не понимать этого? Конечно же, возможно все. А над нами продолжают и продолжают падать звезды.

Самобытная
Закрываю глаза и вижу ее. Очень самобытная, далекая от журналов широкоскулая красота, глубоко посаженные глаза, бледные, почти голубоватые щеки с рисунком проступающих сосудов. Красота, которую не взять с разбега, которую необходимо постигать долго, внимательно и бережно. Красота, которая не дается легко, но тем ценнее оказывается впоследствии. Красота идеально выглаженной неброской одежды пастельных оттенков, почти дерзко контрастирующей со смуглой, пористой и неровной кожей. Она для меня олицетворение века — старые истины и новый формат, движение атомов друг от друга — до невесомой полупрозрачности, амбивалентность роста и распада в едином сосуде. В каждом ее сосудике, просвечивающем насквозь. Откровенность и интимность. Желание нравиться всем и нелюдимая обособленность. У нее очень своя, неповторимая, уникальная красота — красота метеорита, сгорающего в атмосфере планеты. А потом я открываю глаза и снова вижу ее, приветливо улыбающуюся. Мне чертовски повезло. 

Склонность возвращаться
У тебя есть склонность возвращаться. Возвращаться домой, едва успев отойти на десяток шагов от порога, чтобы заново пережить надежность и тепло дома. Или возвращаться к кусту сирени, мимо которого ты легко пробежала в свои смешных оранжевых босоножках, чтобы заново пережить запах и цвет. Точно так же ты приходишь ко мне, тянешься вверх, становясь тонкой и невероятной, вызывая спонтанное желание обнять эту новую явленную мне ось вселенной, и говоришь «сейчас я проживаю твои руки». А вырвавшись из объятий (почти болезненно для меня), улыбаешься: «мне бы хотелось прожить их снова». У тебя есть склонность возвращаться, которую я называю склонностью жить. Жить предельно внимательно и чутко, касаться маленькой ладонью огромной поверхности мира и вслушиваться в каждое ощущение, дарованное этим прикосновением. В каждое мимолетное незначимое ощущение, пересоздавая его масштабным и глубинным. У тебя есть прекрасная склонность всегда возвращаться к подлинному чувству жизни. А у меня есть склонность любить тебя за это.

Круиз среди звезд
Никогда не спрашивай ее возраст. То, что для тебя прожитые годы, сложенные в сухой остаток чисел, для нее — большое космическое путешествие. Она на огромном лайнере медленно дрейфующей по орбите планеты, закинув ногу на ногу, потягивает коктейль жизни через тонкую соломинку своих настроений. Она смотрит на открывающиеся виды галактических пейзажей, пока ты упрямо смотришь на графу в паспорте. Круг за кругом небесное тело несет ее сквозь вселенную, а она улыбается, размешивая чай звонкой серебряной ложечкой, и прикрывается от лучей пролетающей мимо раскаленной звезды зонтиком ближайшего созвездия. Она умиротворенно любуется головокружительной красотой, пока ты изучаешь под лупой мелкий шрифт повседневности. И какая разница, как долго длится ее невероятный круиз, если она слышит пространство, как море? Если она машет рукой межпланетным китам, поющим для нее музыку сфер, и хитро подмигивает вспыхивающим дельфинам комет? Так что никогда не спрашивай ее о возрасте, потому что там, где ты старик, она — всего лишь опытная путешественница среди звезд.

Множество жизней
Рядом с тобой я проживаю множество жизней. Когда я просыпаюсь, я почтальон. Это первое утреннее желание — найти от тебя весточки. Небрежно отброшенное одеяло. Незакрытую в спешке дверцу шкафа. Исчезнувшую из прихожей сумочку или оставленную в раковине чашку. Слова в скайпе: «Привет, соня! Проснувшись, читала твои новые стихи, но после первых двух строчек под потолком проплыл кит, из стены выехал меланхоличный верблюд верхом на банке шпрот, а потом вдруг оказалось, что я опаздываю на работу». Смайлик и поцелуй. Твои следы, твои письма. И я — почтальон, я бережно собираю каждое из них. Днем я отшельник. Ты работаешь, я работаю, каждый из нас широко стремится к жизни, мы оба презираем безделье. Я отшельник, я отгораживаюсь от мира, я рычу на его шумливость, я пишу. О тебе, конечно. И чем сильнее, ощутимее нет тебя рядом, тем неприятнее мне мир вокруг. Просто я помню о тебе. Просто скучаю. А все остальное — это только эхо тех чувств. Вечером острые, блестящие в свете фонарей сосульки на козырьке делают подъезд оскаленной пастью дракона. Я рыцарь, я сбиваю их и спасаю тебя гулять. Я джентльмен в смокинге, я элегантно подаю тебе руку. Я хулиган, я кружу тебя в танце посреди улицы, целуя куда попало. Я поэт, я читаю тебе стихи, уже без китов и жирафов. Я шут, я говорю глупости, чтобы ты смеялась, не переставая. Я резонер, я делюсь с тобой мыслями, гуляя по лабиринтам жизненных взглядов. Я библиотекарь, я внимательно вслушиваюсь в твои слова, читая заповедную книгу самой близкой души. Я злодей, я похищаю тебя домой и запираю в спальне. В спальне ты смотришь настороженно и жадно, хитро и невинно. Одежда медленно оседает на полу. Я становлюсь завоевателем. С тобой я проживаю множество жизней. А без тебя я буду проживать одну единственную, бесконечно долгую смерть.

Пьеса
Прожить всю жизнь — это как написать свою лучшую пьесу. 
Даже если ты супервайзер или металлург, ты все равно пишешь пьесу.
Даже если ты падаешь в шахту лифта на стройке, ты все равно пишешь пьесу.
Даже если ты не умеешь ни писать, ни жить, ты все равно пишешь пьесу,
потому что весь мир — театр. 
Но когда ты входил в это мир,
покупая первым голым криком билет,
уставшая хмурая акушерка с низкой зарплатой,
измотанная стареющая акушерка без личной жизни,
просто еще один взрослый, не чувствующий счастья человек,
забыла сообщить тебе, что в театре мира пожар,
и все носятся в поисках выхода, которого нет,
и все носятся длинными теплыми ногами по телам упавших. 
Прожить всю жизнь — это вырастить ломкое угловатое тело 
и носить его поверх иллюзий о душе или о чем-то большем.
Надевать локти и бедра на веру, 
выносить их на улицу и выгуливать на ветру,
пока они не станут стеклянными от мороза.
Играть в простой пазл - 
человек в магазине,
человек в машине,
человек в больнице,
человек в другом человеке,
пока не соберется цельная картинка,
на которой ты тот, кем никогда не хотел становиться. 
Прожить всю жизнь — это самое неизбежное,
что с тобой обязательно случится.
И ты скажешь «я прожил»,
ты удивишься «неужели всю?»,
потому что жизни окажется слишком мало,
как зеленого коктейля на дне стаканы,
накрытого листиком мяты.
Вот тогда выходи в свою осень и слушай, слушай,
режиссер расскажет тебе последнюю сказку,
пока ты стоишь на месте, двигаясь в сторону неба,
и предельно чутко внимаешь подошвами ботинок
жухлому мусору листвы на сером асфальте.

Ты пишешь
Ты пишешь: «Мальчик любил девочку. Мальчик достал шнурки из своих ботинок, чтобы ими связать набранный для нее букет полевых. Мальчик был бледным, мальчик был смущен поцелуем во впалую щеку, который показался ему взрывом на солнце, пойманным в рукава». Ты пишешь, еще не понимая, что только что стал неинтересным для современного человека, продукта ютуба и лепры, искусственно выращенного в среде торрентов и фотографий голых тел. 
Ты пишешь: «Дети играют на улице, дети смеются. Дети смотрят вперед и хотят быть вместе». Ты пишешь, еще не зная, что дети не узнают самих себя, глядя в экраны смартфонов или планшетов, слушая видеоблогеров, которые показывают им в записанных роликах, как можно играть в игрушки. 
Ты пишешь и болеешь от собственных слов — они все дальше и дальше, все больше кажутся чем-то надуманным, как будто никто никогда не стоял по колено в траве, как будто никто никогда не кормил голубей на крыше.
Но потом ты проснешься, посмотришь вокруг, напишешь «простите меня за наивность» и выйдешь вон.

Скульптуры
Между нами не страсть, между нами — круговорот воды, естественные процессы природы. Мы слеплены из одного и того же снега, попавшего на небо из одной и той же реки, выпавшего на одном и том же дворе. Мы две самостоятельные ледяные фигуры, но бесконечно чувствуем наше родство. Я тянусь к тебе звуком таяния — звоном капель, ты прислоняешься ко мне белым боком, падая в оттепель. Это первородная река в нас снова хочет стать целой. Это единое тело реки, из которой мы украдены, возвращает себе свое. Между нами не страсть — что-то более неизбежное, как растущее сквозь асфальт молодое дерево. Мы веками тянемся друг к другу, потому что у нас нет выбора. Мы веками тянемся, продолжая играть в две разные жизни. Ты идешь на работу, слушаешь музыку в плеере, думаешь о сегодняшнем совещании. Ты почти свободна от чувств, ты почти случайная, но глазами ты ищешь меня — уже неосознанно. У меня все хуже — я с тобой разговариваю. Ты тот голос в моей голове, диктующий внешнее. Не такой различимый на фоне общего шума 21 века, но вместе с тем — намертво впаянный. Впрочем, это даже к лучшему — мы не знаем, что такое одиночество. Или к худшему — мы привыкли друг к другу до незаметности. Потому что мы снежные скульптуры из тела одной реки, ошибочно принимаемые за людей.

Путевые заметки
Путевые заметки человека, однажды ставшего из обычного, ничем не примечательного мужчины «папулей». 

1. Дети меняют нас. Раньше я ел то, что мне нравилось. Иногда даже находил время и шел экспериментировать на кухню, дабы создать новый уникальный деликатес. Большую часть из них, правда, пришлось выкинуть, особенно экстремальной оказалась жареная на сковородке красная икра с корицей — на нее даже смотреть было больно. В любом случае, все это в прошлом. Теперь я папуля, а папуля — это такой мусоросборник пищевых отходов. Сижу на полу, работаю за ноутбуком, мимо летит розовый тайфун с косичками и размусоленным огрызком банана в руках, который по каким-то причинам не доелся. С неприглядным объедком и радостным криком: «папа, я не хочу больше, доешь!». Ловлю себя на том, что открываю рот, даже не задумываясь. Это уже привычка. Мне иногда кажется, что она воспринимает меня таким мусорным ведром, вместо педали у которого звуковое управление. И просто складывает и сливает в меня все подряд — понадкусанные непонравившиеся фрукты, остатки каш и супов, порой перепадает даже полкотлетки. Ем. Молча. Не отрываясь от дел. Чаще всего — даже не замечая, что что-то съел. 

2. Прожив на свете достаточно лет, внезапно для себя вдруг обнаружил, что выгляжу некрасиво. Нет, не подумайте, я не Квазимодо, просто все мальчики выглядят некрасиво. Вообще все. Особенно папы. Но это всегда поправимо. Поправляется это разноцветными резиночками, хаотично намотанными на волосы папули дочерней рукой, детской косметикой (хотя, думаю, что меня она в данном случае использует как тренировочный манекен перед наведением собственной красоты), тряпочками, шарфиками и бантиками. Всем, что есть под рукой и может ассоциироваться с настоящей красотой в глазах малолетней принцессы. Теперь красивым я бываю регулярно. И горд этим. Кстати, если у вас есть борода и дочь, то, скорее всего, в бороде тоже окажется множество заколочек всех боевых раскрасок настоящей будущей женщины. П. С. На фотографиях в документах папуля тоже некрасивый. Но это быстро исправляется разноцветными фломастерами. 

3. Я лошадка. Нет, серьезно, я лошадка. То есть я лошадка не тогда, когда играю в нее для дочери, я лошадка даже тогда, когда сам об этом не знаю. Я очень настороженная и пугливая лошадка, потому что привык к тому, что лежа на кровати с книгой, внезапно могу оказаться плацдармом для коварного прыжка прямо на живот. Наездник с разбега возьмет в галоп, и если я перед этим поужинал — это мои проблемы. Дети учат нас не терять бдительности никогда. Потому что и-го-го. 

4. Еще папули отличаются от других людей карманами. Да-да, именно карманами. Обычно люди знают — в карманах лежит именно то, что они туда положили: ключи, бумажник, телефон, плеер или зажигалка. Для папули содержимое его карманов — вечный сюрприз. Сюрприз подкрадывается совершенно незаметно, особенно если папуля идет по улице и с кем-то в этот момент разговаривает. Возвращаясь домой, папуля обнаруживает к карманах каштаны, ветки, листья, камни и цветы. Зимой — сосульки и снежки, огромное сокровище, которое маленькому контрабандисту просто позарез необходимо пронести домой, обойдя таможню суровых взрослых, говорящих: «оставь снег на улице». Папули возвращаются с прогулок всегда чуть богаче и точно знают, что связка ключей в кармане плавать не умеет. 

5. Я открыл истину. Я так долго жил в заблуждениях и иллюзиях, но теперь я открыл ее. Телевизор, ноутбуки, планшеты, телефоны — все предназначено только для мультиков и игр. Если в доме есть техника, способная воспроизводить звук и изображение — на ней должны быть включены мультики. На всей сразу, чтобы путешествуя по квартире из комнаты до кухни, ни на мгновение не остаться без мультиков. Мультиками должны быть выложены все проходимые и непроходимые тропы в доме. Мультики везде и всегда. Не спорьте, просто запомните, все устройства — для мультиков. Это закон джунглей. А любой папуля — эрудит по умолчанию, знающий поименно всех мультяшных персонажей, их основные характеристики, а также все песни. Наизусть. Если перед вами стоит взрослый мужчина, точно знающий, как различить Вупсеня и Пупсеня, что любят Эплджек и Пинки Пай, какие магические способности у всех фей из клуба винкс, напевающий при этом песню из «Холодного сердца» — знайте, перед вами папуля. 

6. Не стану писать о невыразимом счастье наступания босой ногой на детали Лего, о кубиках в боках и кинетическом песке в семейниках, но скажу, что жилище папули — это космос. С настоящими черными дырами, в которые затягиваются все мелкие полезные вещи, способные представлять хоть какой-то интерес для ребенка. Загадочным образом исчезла флешка и уже неделю ее не найти? Ответ прост — флешку засосало в черную дыру. Хлопающая глазами детская невинность ничего об этом не знает, но ей искренне жаль папулю, который бьется головой об стену, потому что на флешке были важные документы. Через неделю или месяц черная дыра может выплюнуть флешку обратно, к примеру, внутрь плюшевого зайца или в сумочку куклы. 

7. Обычно мужчинам не просто сделать подарок, но это правило не касается папуль. Потому что любой подарок для папули (или купленная им самим для себя вещь) по умолчанию является собственностью следующего поколения, бегающего в пушистых топтушках по квартире. Слабые мужские возражения ловко пропускаются мимо розовых ушей с сережками-вишенками. Если вы хотите сделать подарок для папули — вы можете смело дарить ему барби или набор для браслетов, это поможет избежать дальнейших семейных конфликтов и недопониманий, в которых он в любом случае окажется проигравшей стороной. 

Спрашивай
Спрашивай у жизни, она ответит. Она всегда отвечает. 
Спроси ее — почему люди оглохли?
Она свернется в живой жгут, зазмеится по шее, заползет в уши и будет долго раскачиваться на ошметках порванных барабанных перепонок. 
Спроси ее — почему люди ослепли?
Она утробно заурчит, скомкается в теплый мягкий ком и ляжет тяжелым мокрым тряпьем в твои пустые глазницы. 
Спроси ее — почему рядом со мной никого нет?
Она цинично усмехнется, подведет тебя за руку к зеркалу, в глянцевой зыбкой глубине которого ты не увидишь себя. 
Слова придут сами. Глядя в отражение собственной пустоты, ты прошепчешь резко пересохшими губами: «здесь нет никого, с кем можно быть». Здесь нет никого. 
Спрашивай у жизни.
Спрашивай вновь и вновь, заглядывай во все зеркала, ужасайся и восхищайся ответами.
Спрашивай, пока не вымрут в тебе мириады крупинок желаний и страстей, складывающихся в единый интерес.
Спрашивай, пока кто-то не выключит в тебе звук, пока хватает дыхания спросить.
Спрашивай, пока поседевшее, умирающее лицо, беззвучно поднятое к небу, не станет твоим последним и единственным вопросом. 

Что там с жизнью
А что там с жизнью? 
Живи. 
Огорченно смотри на налившиеся в дорожных ямах лужи, вдумчиво и медленно рассматривай эпизоды птичьего неба. Топчи широту города, его улиц и площадей, разделяя со всеми в этой большой пустоте чувство общего одиночества, но твердо зная свою необходимость и значимость (ведь случись что с маленьким человеком в громаде города, возможно, что именно ты окажешься рядом и протянешь руку). 
Живи. 
Знаешь, это же очень просто. Просто сидеть вечером на диванчике, смотреть фильм и чувствовать на плече девичью растрепанную голову, иногда наклоняясь, чтобы улыбчиво чмокнуть эту теплую макушку. Очень просто и очень многое значит. 
Живи. 
Со всеми этими утренними сигаретами натощак, с понимаем, что какую бы мелодию ни звенел будильник — будет она для тебя всегда истеричной и раздражающей, с вечерними прогулками и бытовыми трудностями. А станет тоскливо — сходи в театр. Только там можно встретить совсем постаревшего дьявола, он давнишний театрал, все смеется — «лицедейство — самый прекрасный грех людей». Уж дьявол-то тебе расскажет про твое птичье небо больше, чем кто-либо другой. И еще, знаешь, все же бросай курить. 
Живи. 
А когда будешь счастлив — выйди под дождь и назначь свидание ангелам. Они любят дожди, играют в мокром мареве, проходя сквозь ливень и не задевая ни единой капли. 
Так что там с жизнью? 
Живи. 
Живи с тем великим даром, данным тебе: любить жизнь, ярко и неистово запоминая все вокруг. 
Вид на почту
Я хотел бы родиться в траве, в преддверии осени. 
Набрать в открытый рот тумана, согреть нёбом и выдохнуть на морозно-колкую стекляшку восхода.
Посмотреть — растает ли солнце от моего дыхания. 
«Расссссстает, расссссстает» — шуршала бы трава. 
И мне бы стало жалко хрустящего юным инеем солнца, я бы вернул туман на место и вырос.
Нашел бы тебя. Где-нибудь в листьях клена или на железных дорогах, проходящих сквозь сердца.
Мы бы взялись за руки и пошли по широким тяжелым валунам земли всего случающегося.
Камни под ногами рокотали бы: «люди — пррррах, умрррут скорррро».
Назло им мы бы прожили вечность. Конечно же, вместе.
Я хотел бы провести свое предсмертие в доме с видом на почту. 
Ты бы превратилась в теплый халат на плечах и бормотание вымыслов.
Я хотел бы провести оставшееся время, глядя в окно.
Чтобы в последние дни смотреть, как люди несут посылки друг другу в теплых руках. 
Как где-то продолжается любовь, откалываясь от наших спин, просыпаясь вокруг.
И улыбаться.
Загадка
Ты моя загадка. Я угадываю тебя каждый день. Смотрю на нахмуренные брови, на тонкую линию цинично сжатых губ, провожу по ним пальцем и… угадываю спрятанную слабость, обессилившую усталость. Затаенную, глубинную, нерастраченную любовь. Я вслушиваюсь в твой строгий тон, в этот слишком жесткий оттенок речи, и угадываю в глубине почти незаметно дрогнувшего голоса маленькую девочку, маленькую, заблудившуюся девочку с широко раскрытыми глазами — «почему все так, почему со мной?». Я вглядываюсь в твою темную одежду, высокий воротник, я угадываю изгиб шеи и плеч, я угадываю, и открывшееся понимание отдается во мне волной острого желания, юной гневной страсти и взвешенной зрелой нежности. Ты моя загадка. Самая злая, темная, мучительная и недоступная тайна, но с самыми теплыми, светлыми и человечными ответами на нее. И я готов посвятить всю свою жизнь поиску этих ответов.

История возвращения
Мне хочется написать историю одного возвращения. 

Например, историю возвращения Иосифа Бродского на родину. С чем? С новым пониманием, с трудным опытом долгой ностальгии и светлым опытом прощения. К чему? К чаше Петербурга, наполненной до краев забродившим вином дождей и каналов с изысканной ноткой былой царственности, дворцовых заговоров, революций, блокады, ангелов и чудовищ. К отсыревшему городу призраков прошлого и иллюзий грядущего, к городу врагов и друзей. 

Или, возможно, собственную историю возвращения. Возвращения избитого, истрепанного ума к былой вере в людей. Возвращения зрячего рассудка к слепой вере в чудеса. Возвращения не куда-то, а в тогда, когда город был не полной чашей, а простертой ладонью. В тогда, когда в глазах прохожих я искал и находил любые оправдания всему. В тогда, когда я впервые целовал женщину или первый раз читал стихи поэта-изгнанника. 

Я хотел бы написать историю возвращения.
Возвращения, которого не было.
Которое так и не случилось.
Которого просто не может быть.
Но нужно ли писать историю, когда она сама строго и беспощадно творит себя безо всех наших слов и замечтавшихся помарок?

Я хотел вернуться, припасть к иконам,
Я хотел под ноги вам вылить жизнь. 
Я хотел быть понят, но не буду понят. 
Я уже смирился.
И ты смирись.

Хижина у воды
Я строю хижину у воды. Поднимаю легкие тростниковые стены, к которым жмутся раздольные лучи, падая сквозь щели на пол, рисуя перемычки света и освещая танцы пылинок. В том месте всегда лето, мне не нужно других стен. Я строю маленькую лодочку. Утром из нее здорово будет наблюдать, как море слизывает с неба последние звезды, последнюю темную синь, делая его почти бесцветным, как застиранное платье, накинутое на чьи-то аккуратные бронзовые плечи. В том месте море всегда поет, моя лодочка станет симфонией. Я строю беседку в тени, увитую чем-то дивно-зеленым. Мне просто нравится слово беседка, есть в нем что-то теплое, уютное, как тихий добрый смех, который обязательно будет здесь звучать, пугая тишину. Потому что в том месте тишина всегда по колено, но выше — звонкая перекличка чаек. Очень осторожно, внимательно, тщательно и доверчиво я строю колыбель. В ней будет качаться под шум волн, просто и сонно улыбаясь, наше будущее. Которое не может не быть в том месте, где мое внутреннее Я делит кров с моим внутренним Ты.

В ожидании
У меня есть друг, он занимается бизнесом. Уезжая ненадолго в свои деловые парудневные турне, он берет с собой телефон и банковскую карту. Я, уезжая, беру сигареты, ноутбук и заварку. Это все, что нам с ним действительно нужно для полноценной самореализации. Это все, что мы взяли от жизни. Он набирает номера, отправляет письма и этим строит свои города. Я пью чай, курю и пишу книги. Оба мы несчастливы и давно безнадежно заблудились в лабиринтах судьбы.

У нас есть все, что нам действительно необходимо. Этого необходимого не так уж и много у каждого человека. Но постоянно сотня факторов мешает жить: навязчивые знакомые, стервозная девушка, плохая погода, разбитые дороги, насморк, скука, бухие соседи, бардак в доме, орущие дети, мигрени, стрессы, пробки в центре, цены, кризис, все подряд. 

У нас уже есть все, что нам нужно, но мы оба — тюрьмы для самих себя. И где бы, как бы мы ни были, я никогда не допишу свою книгу, а он никогда не достроит свой город. А к концу жизни все, что отвлекало, что мешало нам, вся эта бесконечность факторов сложится в один единственный факт, в нашу крайнюю нелепую глупость, в идиотский идеализм, застилавший глаза и пожравший все отпущенное время на нытье, недовольство и бездействие в ожидании лучших условий.

Ты соберешь вещи
Возможно, ты соберешь вещи, вызовешь такси и закуришь, в ожидании быстрым взглядом прощупывая новости в маленьком мониторе своего телефона. Когда тебе позвонят, ты сдавленно выдохнешь, посмотришь на часы, пожмешь плечами и пойдешь к подъехавшей машине. Возможно, ты будешь идти по пустой темной улице, поглядывая под ноги и уходя мыслями за пределы настоящего. Возможно, ты будешь сидеть за столиком небольшого шумного в этот вечер кафе, раздраженно постукивая пальцами о глянцевую поверхность столика — заказ несут слишком долго. Возможно, ты будешь расстегивать длинную вертикальную молнию на вечернем платье малознакомой женщины и верить, что это движение рукой сверху вниз почти отождествляет ад, но обнажающаяся кожа возбуждает, и уже ничего не имеет значения. Возможно, ты будешь пить чай, замерев бледным от недосыпания лицом над файлом с документом, открытым на рабочем столе. Возможно, ты будешь садиться в такси и непроизвольно, совсем случайно кинешь беглый взгляд на беззвездное ночное небо, подсвеченное снизу неоновыми огнями города. Как бы то ни было, какие бы детали и мелочи отвлекающе не поглощали тебя, но однажды будет время, когда ты не увидишь, как встает солнце. Когда ты пропустишь свой последний рассвет.

Солнечный человек
Посвящается Сергею Бакаю

Наверное, он просто не умеет быть другим, этот человек с душой, полной света. Самый обычный человек, далеко не идеальный, просто в уголках его глаз никогда не заканчивается лето. Обычный человек со своими слезами, своей болью, но возле него словно бы согреваются замерзшие пальцы. Словно бы совсем рядом, под его рубашкой, живет солнце. Сам он, конечно, будет спорить и отнекиваться, вставать вполоборота и поднимать бровь, но разве кому-то в этом мире удавалось спрятать солнце? Вот и выходит, что бы он сам ни говорил, но рядом с ним все равно тепло. Да дело даже не в этом, возле него весь мир становится настоящим. Обретает глубину, смысл и целостность. Человеческие жизни, наше счастье или наша грусть, наши мысли или мечты — все становится значимым, становится важным, живым. Он умеет удерживать широко открытыми глазами то небо, о котором мы забываем, тем самым теряя. Удерживать в себе и дарить другим. Таких, как он, просто убить равнодушием и жестокостью, их сердце как будто снаружи, а не за стенами ребер, оно легко заглядывает в двери душ, чувствует остро, отзывается искренне, но и ранить его ничего не стоит. Такие как он, умеют рождаться вновь. Из музыки, из слов, из любви вновь и вновь поднимаясь вверх. Конечно, он снова будет ворчать и отнекиваться, когда прочтет эти слова. А я буду кивать, улыбаться и как ни в чем не бывало греть руки возле солнца под его рубашкой. 

Скоро зима
Скоро зима. Ты не любишь это время. 

Ты говоришь: «Мне холодно». Тогда я ловлю тебя мягким цветным одеялом, укутываю и чмокаю в нос. Нос в ответ морщится, чихает и улыбается. Только ты умеешь улыбаться носом. Научишь меня?

Ты говоришь: «Мне темно». Тогда я зажигаю свет. Маленький-маленький свет в огромном черном мире. Но чем он меньше, тем уютнее сидеть рядом, читать книги или просто обнимать родные плечи, чутко вслушиваясь в беззвездный зимний космос за окном. 

Ты говоришь: «Мне сонно». Тогда я ложусь с тобой. Небо заволакивает наш дом, закрывает глаза, мягкими кошачьими лапами встает на грудь. Нахожу в себе силы дочитать тебе сказку, чтобы сны были радужными и легкими, как мыльные пузыри. 

Ты говоришь: «Я не люблю зиму». Тогда я улыбаюсь тебе и отвечаю: «А я люблю тебя». 
Скоро зима, ты не любишь это время. Но мы проживем его в предчувствии весны.

Дом, где вырос
Вернулся в дом, где я вырос, и, задыхаясь ребенком внутри души, начал собирать вердикты изменений. Вот окно, перемахивая через которое я сбегал в рассветные поля беззаботно сочинять летние стихи. Тогда оно было большим широким выходом на свет, пахло волей и березовым разгульем. А теперь провел пальцами по решетке, впаянной в оконный проем, и понял, что уже не вернусь назад. Изменилось все. Лес стал мельче, жизнь стала туже, а по дорогам моей юности бегает новая молодежь. И мне кажется, что это и есть понимание зрелости. Изнутри я всегда знаю себя одним и тем же. Но растущие вокруг перемены вынуждают признавать правоту времени — хватит уже притворяться мальчишкой, дурак. Смотри, жизнь стала другой, и, неся ее в себе, стал другим и ты. Пустой копилкой собрал ты в себя все бывшие события — бытовые, новостные, мировые, разных нахватался. И стоишь теперь, гладя прутья решетки, и вроде хочешь, но не умеешь вернуться назад.

Лето без тебя
Лето без тебя. Нет, краски не становятся бледнее, а звуки тише. Лето без тебя так же прекрасно, как и любое другое. Это беспробудное карнавальное пьянство природы, это песни разгулявшейся жизни на все голоса, это разноцветные цыганские юбки всевозможных цветов, это загорелые руки неба на плечах, это счастливый смех в домах друзей и шальные озерные блики на губах. Просто всем этим пестрым многомирием не с кем делиться. И именно это чувствуется здесь во всем. Можно упасть в ароматы полевых трав, зажмуриться от засолнечных облаков, усмехнуться тени колокольчика на щеке и мять в себе навязчивую мысль: «Ах, если бы ты была рядом, твои глаза светлели бы от радости и пахли цветущим иван-чаем». Можно сидеть на мостике, болтая босыми ногами в ликующем пересветами леса пруду и представлять, как пошли бы тебе эти кувшинки, затененные опустившимися к воде ветвями. Лето без тебя — это еще одна упущенная возможность. И, в целом, ничего страшного, мы еще все успеем. Жаль только, что из таких упущенных возможностей, обманутых надеждой на завтра, в конечном итоге и складывается жизнь. 

У нас грозы
У нас то грозы, то ясно. Погода меняется так быстро, что я не успеваю за ней, а в итоге стою промокший в зазеркаленной дождем траве, уже вбирающей в себя солнце. Стою, пахну этим летом и сочиняю новое письмо для тебя. Впрочем, что здесь сочинять, если ты — внутренняя речь всех этих писем? Или просто мои глаза полны тобой? Вот и выходит, что пишу про лес, а в духовности деревьев между строк танцуешь ты. Пишу про поле, а на тонких шейках полевых цветов проступают твои улыбки. Как много их, как светлы они, как горят! И знаешь, звенящее твоим именем небо вдруг начинает выглядеть моложе на целую эпоху. Сизо разливается над головой снами наружу, и из растрепанных карманов облаков сыпятся на землю то ли стихи, то ли молитвы. Милая моя, вслушайся, весь мир поет, и звучим в его огромной песне и мы. Ты, моя млечная и озорная, я, влюбленный дурак, и все в унисон, и все вместе. А где-то совсем близко, шаг в шаг (вслушайся, родная!), рядом с нами тихо ступает Бог.

Проходит не время
Проходит не время, проходит природа, вслушиваясь в собственные шаги, смягченные влажным мхом затаенной жизни. А мы остаемся в своем доме. Мы с тобой остаемся тьмой очень личного, интимного письма в ярком свете городской ночи. Это письмо — наш с тобой разговор. Пусть другие думают, что это не так, что это творческая дань вечно голодному зрителю, пусть. Мы продолжим беседу. Шепотом, повинуясь переменчивому настроению друг друга, вороху разнокалиберных мыслей, кардиограмме закатов и рассветов. Мы остаемся в доме, и со стороны он кажется полым, медленно стекающим к дороге — словно спешащим успеть за несущимися вдаль машинами, но на деле лишь неторопливо провожающим их глазами окон. Пусть мы забыты всеми среди недостроенных монументов человеческого величия, в этом недоразвитом городе черных глаз и сиреневых деревьев, но в маленьком доме, сплетенные в тугой переплет, собирая в себя ночи писем, мы остаемся живыми. И в этой тесноте единства невозможно понять, одна ли жизнь здесь проходит или две. 

Каждый вечер
Каждый вечер ты идешь домой с работы. Ты проходишь по улочкам мимо домов измученного цвета, ты садишься в общественный транспорт и равнодушно едешь по звездам из пустоты в пустоту. Ты смотришь в мутное окно дребезжащего автобуса и видишь собственную жизнь в неизбежных долгах взятой ответственности и постоянном, неумолимом чувстве вины. Словно ты и вправду виноват, словно этот медленно ползущий город за стеклом — твое личное надгробие, словно кроме пустоты не существует ничего, как бы ни старался ты придумать осмысленный мир. Ты смотришь вокруг, ты ищешь хоть что-то — проблеск, просвет, цель, интерес, желание, хотя бы форточку с новым видом на пространство. Но за каждым поворотом дороги, жизни, судьбы, времени, стремлений и амбиций, ты, жаждущий новой перспективы, видишь все те же зубы домов измученного цвета, сжатые бесприютностью в тупик.

Наступило лето
Наступило лето. Наступило твердо, уверенно, детской босой ножкой в весеннюю лужу. Зазвенело браслетами солнца на запястьях, улыбнулось широко, пригрелось на широкой груди земли, задышало жарко, подняло пыль, расцеловало небо облаками. И стало светло. Ночи все короче, лица все яснее, светлеет мир, отечески гладя маленькое лето по русым пушистым волосам. Нет, мир не становится идеальным, просто летом на его открытые ссадины и внутренние раны садятся бабочки. Если весна была обещанием, то лето стало явью. Лето стало подарочным проявлением счастья для всех и каждого. Тем счастьем, которое не требует усилий, понимания, даже доброты, которое просто есть — бери на здоровье, уноси полные карманы солнечных зайчиков, врывайся с разбега в прохладные островки вечеров, сбрасывая зной с загоревших плеч, дыши прохладой у воды, собирай вязанки лесных теней и грейся, и смейся, потому что лето однажды закончится. Конечно, оно не будет вечным, но все же оно будет прекрасным. Только почему-то даже прекрасное лето не делает нас человечнее.

Те, кого легко забывать
Есть те, кого хочется любить. И есть другие, те, кого легко забывать. До страшного легко исчезают из памяти их черты, становясь белесыми пятнами без примет, исчезают их имена, становясь молчанием, исчезают они. И в моей жизни есть те люди, над лицами которых я не захотел склониться, проходя мимо, уходя все дальше. Кажется, они тянули руки мне навстречу, кажется, они что-то шептали сухими губами. Я все забыл. Я шел вперед к совсем другим, которых легче было понять, кого приятнее было видеть, с кем удобнее было стоять рядом. Люди исчезали. Из памяти, из жизни, из меня. Без боли, без чувства потери, словно и не было их никогда, этих людей. Но время идет, и со временем приходит жалость, приходят грусть и раскаяние. Невесомо они гнездятся в груди, невесомо и невыносимо. И сомнение, почти неразличимое под множеством отпечатков следов хороших идей о том, что все твое останется твоим, но все же сомнение. А вдруг моими, данными мне Богом были именно те, кто тянул навстречу руки, прощал равнодушие, печально смотрел в спину светлыми от слез глазами, те, кого я так и не смог полюбить?

Спать на полу
Подушка пахнет бумагой, птицами и ватой. И чем-то еще, очень знакомым, но совершенно неузнаваемым. Словно бы давно забытым, но неотъемлемо близким, вросшим под кожу, ставшим эфемерными перепонками души. И именно этот запах заставляет меня все сильнее вжиматься в нее лицом, растирая по лбу, по скулам черное, жаркое, хриплое сопение этой пошлой ночи, растирая пот, растирая все, что осталось от реальности. Кажется, я схожу с ума.
Нет, поэт, врешь, врешь самому себе. Ты хочешь сойти с ума. Потеряться к чертям среди придуманных образов, в искаженном умирающей фантазией мире. Ты мечтаешь все потерять, чтобы перестать слышать этот вечный звон в ушах. И найдя дорогу домой, эту капроновую нить Ариадны, полить ее бензином, чиркнуть спичкой и хохотать над зелеными языками пламени. Ты жаждешь этого, ты уже сжимаешь в кулаке спички, ты смотришь в бездну, но остаешься все тем же циничным, рациональным и уравновешенным ублюдком. 
Тебе осточертело. 
Ты стервенеешь. 
И стихи, выпадая черным зерном из провала рта, превращаются в шаги, в сорванную с петель дверь, в холодный уличный воздух. Ты знаешь, чем пахнет асфальт под щекой?
— Давай спать на полу.
— Но на кровати же удобнее.
— Брось, это не больше, чем привычка. Ложись рядом, я согрею тебя, я смогу. Ложись мне на грудь. Закрой глаза. Теперь над нами звезды. 
Тысячи, миллионы, мириады звезд. Все небо над нами — это огонь и свет. А мы в поле. В поле нет кровати, никогда не было, но если прислушаться, если очень очень чутко вслушаться в ночь, то можно уловить едва различимый запах травы. Давай спать на полу, давай спать в поле. Но подушка пахнет бумагой, птицами и ватой. Подушка пахнет бумагой. Подушка пахнет птицами. Подушка пахнет…

Песни
Он растил свои песни долго. Разложил на подоконнике нотные листы, насыпал на них пшена и начал ждать. Сначала появились первые всходы. Хрупкие, ломкие, слегка дребезжащие угловатой детскостью, но уже живые. Живые. Настоящие. Ростки будущих песен. Но песни души не растут быстро, им нужна почва жизни: растраченной, раздаренной, выстраданной и вылюбленной. Всходы поднимались, набирали силу, цвет, звук, объем, а за окном торопливо бежали года, укутавшись в однотонные курточки, смущенно покашливая и отводя глаза. Время проходило случайными прохожими — мимо и безразлично. А потом песни выросли. Он обрадовался, нарвал букет самых ярких, самых добрых и человечных из них, выбежал на улицу… И увидел людей, похожих на время. Время, похожее на людей. Еще какое-то время он стоял на углу, сжимая в руках быстро вянущий букетик своих лучших песен, не нужных никому, потом плюнул, бросил их на грязный мокрый асфальт и пошел на работу, на паперть, на плаху, на бойню дней, не берущих пленных. Он шел по парку, сгибая спину под тяжестью навалившейся пустоты, выгрызающей из груди небо. Он шел по парку — нелепый, лишний старик, проживший жизнь зря и не оставивший следов за спиной. Он шел по парку, забывая то время, когда он сам был словом великой поэмы, когда он еще был не отзвучавшей нотой огромной музыки.

Она девчонка
посвящается Е. О.

Она девчонка. Понимаешь, это совсем не важно, сколько ей лет, она все равно остается девчонкой. Рыжей, смешной, растрепанной, сияющей осенью в твоих ладонях. Иногда мне кажется, что она прошла свою жизнь босиком: бежала по лугу времени, стряхивала росу счастья с травы, пока оно не слилось в свет и не поселилось в ее глазах. Нет, конечно, она падала. Она падала, она ранена, ей бывает больно, иногда она плачет от безысходности. Просто при этом она умеет улыбаться. И улыбается так, что я начинаю верить в этот мир, нахожу ему оправдание. Понимаешь? Вот как раз она, это рыжая девчонка с усталыми глазами и озорным смехом, сама по себе, одним своим существованием оправдывает весь мир. Как минимум для меня. И на самом деле это уже много — стать оправданием всей вселенной хотя бы для одного человека. Она собирает кленовые листья в венок, рисует преднебесно-синие крылья за спиной, она падает в траву и смотрит в облака. Она для меня — воплощение детства, того времени больших деревьев, добрых лиц и расстегнутых на все пуговицы душ, когда я был счастлив. Но самое главное — она до боли настоящая, пронзительно живая. Среди всех шаблонных полукрасавиц, завернутых либо в безграничную пустую радость, либо во флер черно-белой элегантной печали, именно она, со своей улыбкой, слезами, болью и счастьем — настоящая. И глядя в нее, я перестаю верить в чудеса. Потому что убеждаюсь, что они существуют на самом деле.

Давай запремся
Давай запремся в маленькой комнате. Свет будет падать из окон под потолком и высвечивать кружение пылинок. Я поставлю в угол холсты и письменный стол, а ты будешь сидеть на плюшевом коврике и раскрашивать кормушки для птиц. Мы будем долго разговаривать обо всем мягкими, приглушенными голосами. Мы будем смеяться и грустить. Мы будем учиться любить. Давай запремся в маленькой комнате. Вдвоем. И пусть вся жизнь пролетает мимо, нам не будет жаль ее. Пусть грохочут поезда и с ревом взлетают самолеты, пусть растревоженный океан людей сходит с ума, девятибалльными волнами разбиваясь о стены нашего маленького убежища. А у нас будет тихо. Будет шипеть на плите закипающий чайник, старый граммофончик будет крутить пластинку, а на подоконнике уютно ворковать какой-нибудь случайный голубь, поглядывая круглым глазом на раскрашенные тобой кормушки и рассыпанное возле них зерно. На полу будут валяться наши джинсы, а мы будем валяться в кровати, взявшись за руки и глядя в потолок. Я нарисую на нем звездное небо, а ты — пушистого щенка. И мы будем лежать и придумывать истории о его путешествиях между этих звезд. А за окном время будет пульсировать и биться в агонии, люди будут погибать, пережевывать самих себя и возрождаться вновь. Стволы вековых деревьев — хрустеть и продавливаться под натиском беспрерывной зимы. А мы разожжем огонь в камине и откроем теплые книги с желтыми страницами. В них будут сказки, я знаю, что ты любишь сказки. И я буду читать тебе их, корча смешные гримасы в такт медленному повествованию. А ты будешь сидеть у меня на коленях и чутко вслушиваться. А когда кончится время, ты уткнешься личиком в мою грудь и заснешь. И я засну вместе с тобой, прижимая тебя к себе. И нам обоим приснится звездное небо, по которому прыгает, смешно тявкая, пушистый щенок. Давай запремся в маленькой комнате. И пусть эта чертова жизнь проходит мимо, не умея дотянуться до нашего дома. 

Научи меня
Ты танцевала внутри своей души. Распахнув сердце, ты танцевала босыми ножками на ледяной траве. В мире темнело и становилось холоднее. Мир тянул к тебе бесконечные липкие и тяжелые руки. Мир дышал на тебя ложью, бедами, одиночеством, болью и усталостью. Кто-то шипел, кто-то молчал, кто-то беспощадно комкал и выбрасывал в мусор твою надежду, кто-то саркастически смеялся в твою слабость. А ты танцевала, кружилась, еще улыбалась, а потом вскинула руки и… Задохнулась. И упала. Тенью, снегом упала на черную землю. Но этим танцем я жил и дышал. И теперь я стою рядом, опоздавший, опустившись на колени, и глажу тебя по спутанным поседевшим волосам. И грею собственным дыханием бледные щеки, и прижимаю к горячей груди твое невесомое тельце, и все шепчу тебе, наклонившись близко-близко, связывая нас в единую неразрывность: «вернись». И когда ты воскреснешь — я буду рядом. 

Ты танцевала внутри своей души. Я мог успеть, ворваться в этот снег, разметать к чертям это одиночество, но стоял и смотрел на твой танец. Я опоздал. И стал убийцей. Милая, милая моя девочка, ты только не засыпай, слушай мой голос. Я опоздавший среди опоздавших, я убийца среди убийц. Потому что все мы в свой час опаздываем. Прийти, удержать, обнять, не отпустить, хотя бы просто сказать. А без тебя уже ничего не будет. Нет, останется мир, люди будут жить, рождаться, умирать, солнце будет вставать на востоке и садиться на западе. Просто не будет больше ни-че-го. Понимаешь? Будет жизнь, и в жизни даже будет счастье. Счастье будет, а смысла — нет. Слышишь? Не оставляй меня. Ты мне очень нужна. Потому что именно ты однажды научила меня любить. А теперь ты лежишь: тихая, исчезающая на моих руках и больше не танцуешь. А я вою вверх, чувствуя лицом, как от этого крика напрягается и дрожит небо. Ты научила меня любить. Теперь научи меня стрелять, чтобы эту любовь не растоптали ублюдки. 

Не скучай
Не скучай, дружок. Представь, что уже очень скоро мы будем сидеть рядом, я обниму тебя, в комнате будет звучать музыка, конечно же та, которую любишь ты. И я буду говорить, улыбаясь уголками губ и целуя тебя в макушку. Я буду рассказывать тебе новые истории жизни, а ты — смеяться в ответ и фыркать добрым теплом мне в губы.

Я расскажу тебе о том, что море бывает прозрачным, как слеза Бога, бывает золотым, слизнувшим с холста неба солнечный свет, а бывает и штормящим, превращающимся из пушистого котенка в еще спящего, но уже тигра. Я расскажу тебе о том, что время — так непостоянно, изменчиво и лукаво, что на двух соседних островах, всего в двадцати минутах пути друг от друга оно уже разное. О том, как темнеет к вечеру океан, как бьет и кидает лодку на волнах, как рулевой сбился с курса и упал, когда наша лодка в этой темноте стукнулась тяжелым пузом о рифы. И рифы в этот момент превратились для меня из волшебного сада, где живут разноцветные рыбки и диковинные существа, во что-то грозное, коварное и выжидающее в ночи людей моря. Не смейся, в тот момент я вспомнил молитву Ктулху, которой не знал никогда, и отчаянно хотел обниматься с хлипким мостиком, когда мы добрались до берега. Я расскажу тебе, как мусульманские женщины в черных платьях входят в море, не снимая одежд, и темные подолы диковинной медузой движутся вокруг них в воде. Я расскажу тебе про тонконогих птиц, смешно и чопорно идущих вдоль берега, а потом замирающих и становящихся в эти моменты чем-то безумно красивым. Я расскажу тебе, как я летал, и небо было упругим, а внизу горели бесконечные огни ярких городов. Я расскажу, как собирал в ладони маленьких крабов, а они разбегались и спешили по своим, очень важным крабьим делам. Я расскажу о дождях в горах, о том, как туман пожирает любую видимость, а горный серпантин дорог становится опасным. Я расскажу, как я ехал по нему, объезжая оползни, обвалы булыжников, упавшие деревья, сбитых собак и не удержавшиеся, упавшие в пропасть машины, смятые, словно игрушки. Я расскажу тебе, как упал с лодки, спиной назад, но не закрыл глаза и увидел мутное солнце сквозь толщу грязной воды, и был заворожен этим зрелищем так, что падал, пока не коснулся дна, а потом рванулся на свет, к матовому рассеянному свету далеко наверху, дарующему жизнь. Я расскажу о том, как тяжелые медлительные вараны ходят по улицам города, ничего не боясь. Я расскажу тебе о ветре, полном маленьких, блестящих, крылатых существ, похожем на живой, движущийся, рыжий снегопад. Я расскажу тебе о том, как худ и черен был заклинатель змей, как грациозны танцующие кобры, как быстры и хищны были их броски, когда сцепились они у моих ног. Я расскажу тебе об алых хищных цветах, растущих среди шипов и охотящихся на насекомых, и о белых, прекрасных цветах, считающихся цветами храмов, цветами Будды. Я многое расскажу тебе, я обещаю. Ты только не скучай, дружок.

С новым счастьем
- С новым годом, с новым счастьем!

Все люди вокруг по негласному договору несут друг другу эти слова. Они залетают в мое окно, скрипят под половицами, ими даже пахнет сегодняшний вечер. Запер дверь, задернул шторы. Не хочу. Не хочу я нового счастья, хочу оставить себе старое, потрепанное за год, с отколовшимся кусочком, но все же… Я с ним уже свыкся, сроднился, мне в нем тепло и уютно. И пусть мое счастье не самое блестящее, не самое великолепное, но оно очень нужное именно мне. И именно таким: смешным, курносым и с теплыми боками. И пусть оно тихое, временами строгое, с острыми коленками и долей ехидства, зато смеется так, что я оживаю. 

Так и встречаю новый год, спрятавшись в ласковом полумраке умиротворенной нежности, вжимая в грудь свое старенькое счастье, которое не променяю ни на какое другое. Но для тех, кому это действительно нужно, я повторю, улыбаясь чему-то своему:

- С новым годом. С новым счастьем. 

Поцелуй поэта
Тебя когда-нибудь целовали поэты? Вдоль по выгибающемуся меридиану живота, уже беременному новыми стихами. Изучая на вкус траектории бедра, зажигая каждым прикосновением внутреннее небо, пробивающееся наружу вместе с хриплым дыханием. Тебя целовали поэты? У них горячие губы и ледяные глаза. Они звонят в три часа ночи, чтобы предсказать новый рассвет. Они учат любить дороги, на которых легкое бессистемное счастье — такой же естественный атрибут, как гитара на плече и беспечная полуулыбка песен, пулей попадающая в живые сердца. Они шатаются дорогами слов, не касаясь земли, и умеют видеть в людях птиц. Они идут над траншеями, которые мы сами роем себе, чтобы устаканить привычный ритм — дом, работа, учеба, завтрак, ужин, беспредельная скука и надуманный смысл, не оправдывающий себя. Просто они свободны даже в тюрьмах, а мы — в тюрьмах даже на свободе. В непобедимых застенках собственных тупиковых судеб, неумело нарисованных на изнанке закрытых век в то время, когда снаружи беснуется жизнь и стремительно падают звезды. Они — сценаристы нового мира, они — центр циклона. А еще они целуют. Знаешь, как? Сметая шелуху повседневности, собирая на губах эссенцию бытия, безумный концентрат сущего, зачеркивая все лишнее и обнажая самое главное. И жизнь становится одним мгновением, но в это мгновение свершится все. Так тебя когда-нибудь целовали поэты? Нет? Ну что же… Приходи, поцелую.

Друг
У меня есть друг, которому нравится быть хорошим человеком. Он дарит смешные нелепые подарки, которые я не умею принимать, не понимая, что мимоходом раздает бесценные дары, от которых по рукам пробегают мурашки и воздух становится сладким. Он прячет улыбку за ширмой слов, не замечая, как создает красивое царство маленького человеческого счастья в чужих сердцах. Он скрывает лицо от пристальных взглядов, но держит нараспашку душу, из которой разноцветными побегами прорастают в жизнь миры вдохновения. У меня есть друг, который умеет быть безусловной опорой в изменчивом водовороте бытия. Он хочет стать хорошим человеком, но, стремясь к этому, не замечает, что всегда им был. Но важно не то, что он из тех, кто никогда не предаст, не то, что ему я могу рассказать все, и даже не те богатство и глубина души, заблудившись в которых, уже не захочется уходить. Важно другое: у меня есть друг, который как никто умеет быть другом.

Годовщина смерти
Мне тебя не хватает. Боль прошла, страсти утихли, но осталась пустота. Нет, не в сердце, не в душе, эти дыры затянулись зыбкой ряской суетного времени. Осталась пустота в жизни, там, где раньше была ты. Там, где я опирался на твое молчаливое понимание, на твою ненавязчивую поддержку, на твой голос, которым сшита моя жизнь, на твой взгляд, устремленный куда-то в душу, глубже души. Осталась пустота телефонного номера, этой дороги в никуда, на другом конце которой больше никто не ждет. Осталась пустота дат, в которые я привык слышать твой смех и нести свои ненужные подарки, которым ты радовалась, как девочка. Осталась пустота слов, которые зреют в груди, поднимаются выше, горьким комком застревают в горле, мешая дышать, слов, принадлежащих только тебе, но которые уже некому сказать. Осталась пустая тропинка на кладбище, поросшая сорной травой, по которой мне страшно идти, потому что там я увижу твое, такое родное лицо в теле холодного до отчаянья камня. Где я увижу мокрую от дождя землю, под которой спишь ты, и захочу укрыть ее своей курткой, чтобы тебе не было холодно. Там, внизу, под нелепыми искусственными цветами, под этими дурацкими венками. И захочу остаться рядом, чтобы тебе не было одиноко там. Боль прошла, страсти утихли, но как же мне тебя не хватает.

Уникальное событие
«- Аль, Вы гений, я обожаю Ваше творчество!»
За окном лето, я смотрю в окно и жду тебя домой.
«- Этот Квотион, он же гей, педофил и исчадие ада, я не понимаю, как люди читают его!»
Нужно заварить чай, ты уже скоро придешь и мы сядем вместе, будем смотреть какое-нибудь кино и смеяться мелочам.
«- Я перечитываю Вас снова и снова, Вы словно бы озвучили мои собственный мысли, это невероятно!»
Начинается дождь, а я курю и улыбаюсь, радуясь простому человеческому счастью жить, любить и быть любимым, смотреть, как растет моя дочь, пока в окна весело светит солнце.
«- А я слышала, что это вообще сумасшедшая старая тетка с двумя детьми, почему его до сих пор не прикрыли?»
Вечереет. В сумерках есть неповторимое очарование, это время, когда дневная суета подходит к концу, и люди, разлученные ею утром, встречаться вновь.
«- Спасибо за то, что Вы есть! Можно я заберу себе этот стишок?»
Я слышу шаги на лестничной площадке, я еще не вижу, но уже знаю — это ты. И в груди становится теплее, и уголки губ непроизвольно поднимаются вверх. А дождь за окном идет все сильнее, но сейчас это так прекрасно.
«- Да я так писал в 15 лет, тоже мне, банальщина и убогость! Он говно и все, кто его читают — идиоты!»
В дверях поворачивается ключ, я закрываю ноутбук, устало потягиваюсь и тушу сигарету.
Ты дома. Ты…
Ты — это уникальное событие. Я подхожу к тебе, упираюсь ладонью в лопатку и угадываю в тебе ад. Он таится скрытым теплом порочности идей, просвечивает наготой вожделения, звенит рассыпающейся ложью, поворачивается ко мне жестоким лицом лукавого демона и хищно улыбается жадностью. Я подхожу к тебе, упираюсь лбом в висок и чувствую рай. Трепетный рай человеческой доброты, горячее дыхание таланта, дарованного небом, мягкий смех глаз, скрывающий за собой размах зрелой мудрости, верность любви и глубину души. Я нахожу в тебе ад, нахожу рай, добро и зло, бездну и небеса. Ты — это уникальное событие, в котором можно найти все. И вопрос только в одном, что именно я хочу найти. Я подхожу тебе, и так ли важно, что кто-то слева шипит в плечо проклятия, зажимая на горле холодные пальцы, что кто-то справа шепчет в ухо страстные признания, вцепившись в крыло. Все просто, они тоже находят то, что хотят найти. Где-то там, далеко далеко, в каком-то странном человеке, не знакомом ни мне, ни тебе, но так похожим на их собственные лица.

Время — это вера
Смотри на циферблат часов. Слушай движение времени, мерное тиканье часов, совпадающее в биением тонкой вены на побледневшем виске, со звучанием шагов в опустевшем коридоре твоей жизни. Время — это вера, к которой приходит каждый, впервые сталкиваясь с неподкупным писанием морщин на собственной коже. И только дети, стоя у истоков бытия, радостно улыбаются, пока еще не веря в смерть, пока еще не вдохнув фимиам минут, часов и дней в этом храме времени. Смотри на циферблат часов, грея на груди слова и поступки, ошибочность и благородство, смех и слезы, все, что останется после тебя, человека, обретшего свою веру, веру во время. И окинув ясным взглядом свою судьбу, совместив неподкупную данность уходящего с зыбкой надеждой на продолжение, на что-то еще, что будет, что ждет тебя там, за чертой, ты продолжаешь мерить шагами свою жизнь, ища в себе силы стать счастливым и успеть подарить это счастье другим. Но, сам того не замечая, своей конечностью, своей жаждой жить ты создаешь новую страницу огромного бессмертного мира, который навсегда останется твоим, тем единственным, который возьмешь с собой, когда последний удар сердца, последний шаг, последнее движение стрелки оборвется звенящей тишиной, прощальной росписью твоей личной вечности.

Я танцую кончиками пальцев
Я танцую кончиками пальцев на твоей коже. Я смотрю, как точка соприкосновения становится эпицентром нежности в тонкой натянувшейся плоскости, где рождается свет. Но это не любовь, это мистерия полумрака зажженных свечей и шелка белья, это ритуал двух бокалов красного и мучительно сладкого дыма сандала. Это мы, на ощупь открывающие друг в друге новые грани чувственности. Это ночь, растворяющая в себе стыдливость и строгость дня, это ночь, в которую я возвращаюсь, чтобы снова пропадать в ней вместе с тобой. Это еще не любовь, живущая в нас, это улыбка обветренных городом губ, пахнущих шоколадом и сигаретами, это причудливая маскарадная маска на твоем лице, сотканная из перьев густых теней, украшенная блестками отсветов огня, это острый, раскаленный взгляд из-под нее. Это изысканность поцелуя, выбивающая душу за грани ее привычной тишины, это игра для двоих, лишенная правил. Я танцую кончиками пальцев на твоей коже… Это уже не любовь, живущая в нас. Это больше нас. Это больше, чем любовь.

Поцеловать ангела
Ты стоишь на сонной утренней улице и случайные снежинки блестят в твоих волосах, играя с легким ветром и мягкими бликами еще не погасших фонарей. А твои глаза… Знаешь, иногда мне кажется, что они светятся. Почти незаметно, неощутимо, и если заглянуть в них пристальней, то можно увидеть небо. Не это, серое, съеденное стенами домов, а настоящее, бескрайнее, то, о котором пишут поэты и ради которого поют птицы. Я подхожу к тебе…
- Я хочу тебя поцеловать. Я не умею целовать ангелов, но можно я поцелую тебя в нимб? В этот ореол нежности и любви, раскрашивающий твою кожу румянцем. Можно?
Ты смеешься. Я безумно люблю, когда ты смеешься. Вот так, роняя вокруг себя солнечных зайчиков счастья, заставляя невыносимо сиять это хмурое, в общем то, утро. В такие моменты мне чудится, что ты не стоишь на земле, а паришь над нею, в сантиметре от начинающего таять снега.
- Я хочу поцеловать тебя в крылья. Нет, правда, они есть на самом деле. Я сам видел, как они растут, пробиваясь сквозь обнаженные лопатки. Помнишь? Тогда, когда я впервые коснулся тебя, на твоей спине появились два ростка. Я смотрел, как они набирают силу, как осторожно пробуют на прочность воздух. Помнишь? Тогда тоже шел снег и мы танцевали под ним.
Ты обнимаешь меня. И я молчу, впервые я боюсь говорить. Боюсь спугнуть это хрупкое чудо, дрожащее между нами, еще неокрепшее, но уже такое бесконечно важное.

Когда ты садишься писать
А когда ты садишься писать, задумайся: что именно ты хочешь сказать миру. И не важно, прочитают тебя тысячи или твои слова так и не будут услышаны, важно только одно — что есть в тебе, в твоей идеологии, в твоем выстраданном опыте, в твоем взгляде на жизнь, слой за слоем раздевающим бытие, обнажающим те его стороны, которые другие упускают из вида, кроме желания выговориться и заявить о себе, свойственному большинству. Потому что красота слова — пустяк, это мастерство, приходящее с опытом, которое не способно прикрыть пустоту идей. Можно написать о том, что небо — красивое, звездочки — яркие, любовь — нужная, боль — печальная. Уйти в своего рода публицистику, элегантно писать о том, что все и так знают, с чем безоговорочно согласна общественная мораль, в итоге заочно оказываясь правым. Но мир такого творчества умрет вместе с тобой, в нем нет ни гениальности, ни банального таланта. Потому что талант это то, что переворачивает мир людей, заставляет их смотреть под другим углом, а не подтверждает красивыми словами давно известные факты, мерно вписывающиеся в наше мировоззрение с детства. Но если ты критически, внимательно, честно и пристально посмотришь в себя и увидишь, что тебе все же есть что сказать… Тогда говори, пусть твои слова вызовут девятый вал ярости, пусть гуманный читатель выпустит когти и оскалится, прогибая вздыбившуюся холку, пусть он будет бросать твои слова в прорубь холодной недочитанности, сталкиваясь со сложным (но мыслью, мыслью, а не витиеватостью и громоздкостью стиля) там, где ожидает увидеть привычно простое, все это не так важно. Говори. Потому что в тебе уже родился новый мир, потому что он будет крепнуть с каждой секундой, потому что он будет искать выхода, жаждая воплощения, потому что с болью рождения он будет отделяться от тебя, становясь самодостаточным. И пусть ты будешь не прав, но твердый мир новой неминуемой реальности стоит того, чтобы не бояться иллюзорности ошибок.

Творчество и разговор
Есть творчество и есть разговор. Но я все чаще вижу, что мало кто понимает разницу между ними. Умение писать для автора это не только способность рассказать историю из своей жизни так, чтобы каждый почувствовал эмоции писателя, соприкоснулся с его мыслями и интуитивно погрузился в заданную атмосферу. Это еще и широта взгляда, смесь актерства и психологии, возможность создать любого литературного героя, будь то царь или раб, ангел или убийца, и на секунду, в рамках слов — стать им, увидеть мир его глазами, распознать тайные комплексы благородства и понять внутреннее оправдание любой жестокости. Потому что иначе образ будет картонным, бутафорским, ненастоящим, злодей романа станет жалкой тенью и насмешкой над моралью, а герой будет громоздким и безжизненным скоплением популярно-положительных черт, голым шаблоном, лишенным метаний души, внутренних конфликтов, своих взлетов и падений. Это умение сделать любую мысль, любое чувство- своими, правильные они или нет, возвышенные или до отвращения аморальные, гениальные или до абсурда бездарные. Все это — неотъемлемая часть творчества, литературы, работы ума и сердца. Но лирический герой — это не автор, это его выдумка, фантом, созданный трудом и талантом. Только зрители все чаще забывают об этом, а возможность прямого общения с писателем убивает это понимание на корню, наделяя любое произведение автобиографическими чертами. И любое качество лирического героя приписывается создателю. А на деле все просто, чтобы узнать автора — существует разговор, в котором ты говоришь не с образом, а с настоящим живым человеком, со своими трудностями и своим маленьким счастьем, со своей бытовухой и своими мечтами. Все остальное, что ты вынесешь из текстов — в итоге станет не большим, чем оценкой творчества, далекой от личности, о которой ты не знаешь ничего.

Море после смерти
Возможно, из-за ливня, шедшего всю ночь, но мне снилось море. Мы с другом приехали в какой-то маленький живописный городок, от которого ходил рейсовый автобус прямо к пляжу. Очень поверхностно посмотрев остроконечные сказочные домики, мы, не долго думая, сели на него. Увы, доехать нам не удалось, за пару остановок выяснилось, что на оставшемся участке дороги идут ремонтные работы и автобус по ним временно не ходит. Мы вышли на заброшенной остановке, поросшей травой, друг побежал выяснять детали, а я сел покурить на валявшееся неподалеку дерево. Рядом бесцельно бродило еще несколько человек, таких же как мы. А потом к нам подошел парень и предложил довезти до моря. Не бесплатно, конечно, но и не дорого. Я и несколько других пассажиров согласились. Оглянувшись в поисках друга, я не увидел его и, может не совсем правильно, но не стал ждать. Какое-то время я рассматривал проплывавшие пейзажи за окном, потом местами начала блестеть вода и мы остановились. Я вышел один из совершенного пустого маршрутного такси, под ногами хрустнул песок. Тогда я не обратил на это внимания, мне не пришло в голову задуматься о том, куда делись люди, ведь садились мы вместе. Я просто вышел и пошел вперед. Дойдя до кромки воды, я остановился, закрыл глаза и долго стоял, вдыхая соленый воздух и вслушиваясь в мерный шепот волн. И было во мне что-то дальнее, чуждое, незнакомое, бесконечно равнодушное, но все же прекрасное. Потом я стряхнул это странное оцепенение и пошел назад, пара остановок это ведь пустяк. И вот тогда я первый раз удивился. Я не мог уйти с пляжа. Куда бы я не шел, я неизменно возвращался к кромке воды, узнавая собственные следы на мокром песке. А потом ко мне подошел мальчишка. Совсем юный, с большими грустными глазами, в рубашечке, разрисованной некрасивыми цветами и поношенных шлепках, знавших лучшие времена. Он подошел, осторожно и неловко взял меня за руку и сказал: «Пошли, я покажу тебе». До места аварии мы дошли довольно быстро. Встревоженные голоса, всхлипы, местами истерический плач было слышно издалека. Только в этот момент я вспомнил пустой автобус и все понял. Я увидел своего друга, который подбегает к останкам транспортного средства, волнуется, его движения дерганные, резкие, у него никак не получается скрыть дрожь рук. Он бежит искать меня к небольшой группке людей, это оставшиеся в живых. Не находит, беспомощно смотрит по сторонам, еще не веря, еще предполагая одну из моих дурацких шуток, и медленно идет в другую сторону, туда, где подъехавшая скорая застегивает черные пакеты на лицах так и не доехавших до моря людей. А я смотрю на это и мне… все равно. На меня падает то же состояние, холодное, безразличное, мокрое, соленое, но мне оно почему-то напоминает любовь невероятной силы. А потому я не долго смотрю на эту суету, потом пожимаю плечами, разворачиваюсь и иду домой. К морю.

Голуби
Голуби — совершенно бессмысленные создания. Они всегда рядом, самый привычный для города вид птиц: курлыкают, ищут еды, смотрят вокруг глупыми круглыми глазками, лениво выпархивая из-под ног. Регулярно я их подкармливаю хлебом, но чаще — не замечаю. Как кто-то сказал: те же крысы, только с крыльями. Я, правда, и крысу, когда-то жившую в подъезде, подкармливал. Конечно, источник заразы, но люди тоже не ангелы, а все мы, как говорится, под Богом, все живые. Примерно так я думал, пока однажды весной не увидел птенцов голубя. И вдруг не осознал, что при всей привычности самих птиц, птенцов я вижу первый раз. До этого я видел только взрослых матерых голубей. А тут — птенец. Впервые. И как все, происходящее впервые, это выделилось из общего будничного фона и запомнилось, слегка изменив взгляд. Всего лишь птенец, покрытый растрепанным пухом, с желтым клювом, жадно открытым нараспашку, пронзительно писклявый. И снова мелькнула мысль: я ведь живу в городе, в котором голубей хоть ешь. Но вот передо мной птенец, и пищит он громко и противно, а я ведь никогда раньше не только не видел, но и не слышал их. Ни разу. Эта история случилась давно, детали уже подзабылись, я сменил не один город. Но до сих пор, фотографируя улицы, я заползаю во все щели, забираюсь на все крыши, спускаюсь в подвалы. И самым краешком сознания я высматриваю птенцов голубей. Ищу и не нахожу, превращая их в воображении в полумифических существ, живущих только в моей фантазии. После этого случая я все внимательнее смотрю вокруг и все чаще задаюсь вопросом: а что еще я не замечаю, упускаю, теряю в суете, до повязки на глазах привыкнув к своей жизни.

Ты пахнешь сексом
Ты пахнешь сексом. Но не тем семейно-бытовым, в темноте, под тяжелым одеялом, ровно в два часа ночи, когда дети спят уже наверняка. Нет, другим. С порванными чулками, со вдребезги разбитой посудой, одним движением сметенной со стола, с искусанными в кровь губами, с утробным хищным рычанием и рубиново-алым блеском губ, приоткрывающим острые клыки. Ты пахнешь расцарапанной спиной и по-снайперски метким укусом в горло. Ты пахнешь сырым семенем, соленой горечью в растрепанных волосах, на щеках с резко, почти воинственно очерченными скулами. Ты пахнешь блестящим бисером пота на напряженной упругой коже, звенящей натянутой тетивой, чувствующей вес стрелы. Ты пахнешь суженными зрачками пантеры, растянувшей черное гибкое тело в охотничьем прыжке. Ты пахнешь уже не стоном, ты пахнешь бесстыдным криком яростного безумия жизни, сметающего все на своем пути…

Что можно ответить на эти слова? Разве что сделать быстрый неуловимый шаг, сведя дистанцию между телами на нет, прищуриться, и, тихо рассмеявшись в горячий открытый рот, показать наглядно, как можно целоваться, когда в груди зашкаливает убийца март, когда шальная весна на кончиках пальцев вдруг превращается в огонь, от которого медленно и красиво начинает тлеть реальность.

Лось
Конец марта, снежно, холодно. Но график не зависит от погоды и отопление отключили. Я мерзну. Теперь по ночам я мечтаю не о любимой девушке с умными глазами и ровным штрихом сладко-горькой улыбки, а о банальной грелке. Закрываю глаза и вижу высокие стены из грелок. Красных, синих, зеленых, мерно истекающих теплом. А по утрам я беру краски и рисую на стенах своего дома лето. На поднадоевших обоях появляются солнце, цветы, стрекозы с прозрачными крыльями. И лось, на все это обязательно должен меланхолично смотреть лось с пучком мха в бороде и тяжелыми рогами. Завтра буду дорисовывать лося и мерзнуть, потому что, не смотря ни на что, я принципиально хожу полуголый, это плановая доза относительной свободы. Любая придуманная нами система в конечном счете всегда будет давать сбой, потому что исключения неизбежны хотя бы для подтверждения общего правила, а учесть все мы пока не умеем. А к холоду и отсутствию отопления большинство из нас привычно и так. Но при всем этом.. Эй, Бог, Ты слышишь меня? Если Тебя не затруднит, подари нам весну, а то люди же глупые и вредные, у нас график, нам без него никак, перепростужаемся так, что никакие Твои ангелы нас уже не спасут. Хотя… По образу и подобию, говоришь?

Странный человек
Странный он все-таки человек. Сидит в темном прокуренном кафе и выстукивает тонкими пальцами вальс по грязной барной стойке. Вальс, понимаешь? Среди пропитых уголовных рож — вальс. Причем, по-моему, собственного сочинения. И улыбается. Он всегда находит силы улыбаться и смеяться, пусть над собой, даже если ему больно и бесконечная зима душит, давит, гнет к земле. А еще он находит силы любить людей. Любых: умных, дураков, красивых и не очень, добрых и злых, всех. Не издали, с нравственным постулатным равнодушием, а глаза в глаза, целуя или отводя рукой занесенный нож. Он ходит по городской слякоти, собирает камни, ветки, лишаестых дворняг и тащит их в дом. Я ругаю его, говорю: грязно, а он улыбается и отвечает: нет, красиво. И объясняет, объясняет так, что я начинаю ему верить. Он вообще говорит очень странно, он может долго, с возвышенно-серьезным лицом рассуждать о какой-нибудь невозможной ерунде, вроде ловли кур силками, а потом со смехом, мимолетно, сказать то, что переворачивает всю жизнь. Я покупаю ему мороженое и книжки. Когда-то я пытался делать ему другие подарки, серьезные, дорогие, все как принято. Но к ним он оставался равнодушен, вежливо благодарил, а через минуту забывал. Мороженое радует его больше. Мороженое и облака. Сидит в траве, напевает что-то под нос, смотрит на облака, лопает мороженое и улыбается. И пахнет от него в такие моменты яблоками и детством. И душе как-будто чуть-чуть становится легче. Странный он все-таки человек. А ещё он рыжий.

Он шел
Он нес в опаздывающую по всем срокам весну самое дорогое, что было у него. Он шел мимо покосившихся заборов, за которыми выли собаки, вгрызаясь в разбросанные кости. Возле обветшалых, гнущихся от времени домов вопили какие-то женщины, срывая костлявыми пальцами бусы друг с друга, и разноцветный бисер разлетался веером, теряясь в грязном снегу. Он шел по базарам, на которых тощие торговцы с пропитыми лицами толкали его в грудь дешевыми товарами, пластмассовыми оттисками игрушечной красоты. Он шел мимо строительных лесов, загораживающих последние огрызки неба, мимо свалок, на которых изувеченные люди в грязных обносках совокуплялись друг с другом. Он шел мимо аляповато раскрашенных матрон с пустыми глазами, настойчиво предлагающих свои стареющие тела. Он заходил в кишащие тараканами коммуналки, в порыве отчаянья сметая с колченогих столиков небрежно расставленные бутылки водки. Он вжимался в стены темных, скверно пахнущих переулков, по которым ползли жестокие алчные тени, оставляя на коже отпечатки ножей. Он шел мимо разрушенных городов и кладбищ, над которыми описывали сужающиеся круги большие черные птицы, мимо капищ, вокруг которых танцевали полубезумные люди, расплескиваясь заразным фанатизмом в жадно протянутые к чуду руки безликих призраков. Он шел мимо невозможно прекрасных статуй богов и богинь, взирающих на мир провалами глазниц с ледяным равнодушием. Он шел и вместе с ним бесконечно шел снег. И уже на краю, почти падая, последним усилием воли он выдохнул ее имя в наступившую весну.

Рассвет
Он был влюблен в рассвет. Его друзья смеялись: дурак, вокруг столько красивых девушек, а ты смотришь только на восход солнца, обычное природное явление. Конечно, они были правы. Но он был влюблен в рассвет. Он не спал по ночам, чтобы не встретить его заспанным, в предутренних сумерках он собирался, молча приводил себя в порядок и выходил на крышу. И рассвет приходил к нему, всегда разный, одетый в розовое, в дремотно голубое или солнечно желтое платье. Друзья смеялись над ним: рассвет — для всех. И они были правы, конечно, правы, но ему было все равно. Он читал рассвету свои лучшие стихи, он закрывал глаза и подставлял первым лучам света уставшее лицо. Друзья смеялись: какой же ты дурак, ведь так и помрешь одиноким, а рассвет как был, так и останется. Они были правы. Он прожил долгую жизнь, каждый день встречая свой рассвет на крыше дома, а потом тихонько умер. А на следующее утро… Нет, солнце не погасло. И рассвет, придя на опустевшую крышу, где его больше никто не ждал, не потемнел, не исчез, не прошелся по миру легким дождем грусти. Друзья были правы, это всего лишь природное явление, в нем нет тоски, ему не знакома печаль и боль потери. Но дело ведь не в этом. Дело в том, что он был влюблен в рассвет, каждое утро он выходил его встречать и он сумел то, чего не сумели они: быть счастливым всегда, улыбаясь обветренными губами разноцветным лучам восходящего солнца.

Господи, неужели
Мне снился сон:
«…Господи, неужели….
…Господи, скажи…
….Господи….

Над ночным городом живут молитвы. Они медленно струятся, извиваются, сплетаются друг с другом, распадаются на слова, на звуки, снова собираются в новые. И в этом бесконечном, бесформенном, вводящем в транс метаморфозе живет и твоя.

Господи, Боже, Отче, я узрел степь и у нее не было края. Так человек, по горло стоящий в каменном веке, вдруг видит первые шаги на луне и с ужасом и восторгом понимает ту бездну знания, которая была между ними. Боже, я узрел степь и у нее не было края. Господи, научи как жить с бездной в груди.

Над ночным городом живут молитвы и они прекрасны. Не те заученные наизусть заговоры, словесные плацебо религии, а искренние разговоры с совестью, попытки сформулировать и понять шепот собственной души. Отпускает грехи не священник, скрывающий лицо в полумраке храма, их отпускает сама исповедь, реализующая твое раскаяние.

Господи, я коснулся неба и оно вошло в меня. Боже, я должен сказать, но слова не вмещают его. Душа кричит, бьется в агонии от переполняющего ее, сердце болезненно сжимается, а я стою посреди спешащего мира, закрыв глаза, и молчу.»

Мышление
Дать определение — значит ограничить.
Мышление не терпит слов. Любое сформулированное понятие неизбежно становится ограниченным. Мы пропускаем мир сквозь вечный монолог, звучащий в нас, определяя его предел. Когда-то люди умели формулировать мир иным языком, языком музыки. Но мы разучились слышать и понимать его. Нет, пока еще слушаем, но уже не слышим. Моцарт, Бетховен, Бах — неизбежно становятся прошлым, бесспорно уважаемым, но не актуальным. Пространственное мышление, мысль, способная охватить вселенную, включая ту ее часть, для которой еще не создано слов, сродни гениальности. Но мы привыкли к слову, мы сроднились с ним настолько, что стали неотделимы друг от друга. И сами того не замечая, мы описываем этот мир для себя самих в рамках известных нам понятий. Да, сила слова огромна, им можно убить и вернуть к жизни, она больше, чем мы привыкли считать… Но все ли это?

Мода на глупость
Быть уверенным в себе, в своих идеях и словах сегодня не в моде. Умение и желание отстаивать свое мнение перерождаются в форму гордыни. Зато называть себя дураком как минимум достойно, такой взгляд общество расценивает скромностью, для меня отдающей пафосом, и показателем скрытой мудрости. И в рамках борьбы за равенство это вполне логичный результат, стать умными у всех не вышло, осталось массово стать дураками и не выделяться, чтобы не дай Бог кто-нибудь не подумал, что ты ставишь себя выше других людей. Политика «ИМХО», постоянного уточнения после каждого слова, что это только твой взгляд и ты не претендуешь на большее. Политика вечного блефа и лукавства — претендуешь. Каждый человек уверен в правоте своего взгляда, как-только он осознает его ошибочность, он его меняет. И я такой же, я с легкостью несколько раз на дню признаю себя тапком необразованным, до тех пор, пока не нахожу достойного собеседника, интересного мне, способного и рассуждать, и слышать. Гордыня? Безусловно. Я горд и я знаю себе цену. Высокая самооценка? Да. Но которую я способен доказать, не барахтаясь в грязи дешевых отговорок и самобичевания. Жестокость, холодность, логика, цинизм и плеть на поясе за обаятельной улыбкой художника. Я такой и другим уже не буду. А тенденции моды пусть разбирают другие, у меня свой путь, которым я вполне доволен, потому что между стремлением стать лучше, двигаясь вперед, и стремлением нравиться всем и каждому — пропасть.

Язык поэзии
Язык поэзии это в первую очередь язык. И любая красота словоплетения меркнет, если тебе нечего сказать. Я любил человека, я видел осень, мне было грустно. Банальность тем и пустота судеб там, где уготовано место для идеи, посыла, смысла. Плевелы без зерен. Мы сами унижаем поэзию до почтово-открыточных поздравлений и посвящений, забирая из нее жизнь, метания души, глубину философского мышления, взлеты и падения судьбы, привкус духа времени, ежедневные итоги бытия человека. Срифмовать пару строк может почти каждый, рассказать историю своего детства, взросления, становления, все перипетии судьбы, все парадоксы и открытия разума, все изъяны и все величие чувств, жизнь как есть, от случайного приступа мигрени до политического уклада страны, от первого воспоминания материнских рук до сложности отношений с Богом способны единицы. Поэзия это язык, а язык — это инструмент общения, дающий возможность сказать. Это меч и пальмовая ветвь, это терн и лавр, это дар и проклятие. Но общее обесценивание поэзии не в том, что не осталось тех, кто способен говорить на этом языке, а в том, что не осталось тех, кто хочет слушать.

Эврика
Мы часто рассуждаем о Божественном вдохновении, о порыве, данном свыше, волшебстве неземного откровения. Когда художники видят во сне свои будущие картины, когда поэты пишут стихи на одном дыхании, захлебываясь словами, когда ученые кричат эврика, а в их расширенных зрачках сходится в ровную формулу то, что было лишь предчувствием чего-то большого. Прорыв, открытие, экстаз. Манна небесная или… плод труда? Результат одержимости своим делом? Ведь человек, полной грудью вдыхающий свое творчество, будь то искусство, наука, что-угодно, человек живущий этим, влюбленный в свою работу, каждый день пропускающий сквозь разум, сквозь душу, сквозь сердце мысли, идеи, размышления, чувства, все оттенки выбранного ремесла, больной этой неудержимой страстью, рано или поздно начинает переносить ее на все области жизни, создавая еще один парадокс подсознания. Так домохозяйка, каждый день взвешивающая учебу своего сына, волнующаяся за него, вдруг начинает видеть во сне, как он проваливает экзамен. И если реальность по стечению обстоятельств складывается аналогично сну, то ее живой страх, остро переживаемый каждый день, явится аналогом вещего сна, тем самым Божественным откровением, являясь на деле не большим, чем стандартной функцией мышления. Но как хочется человеку верить в чудо, в богоизбранность, в касание ангельских крыл. Так пусть будет каждому по вере его.

Праздники
Если честно, то я не люблю отмечать праздники, выделять из общей среды бытия особые дни для того, чтобы простить или начать, для рукопожатия или поцелуя. День всех влюбленных, повод признаться в своих чувствах, повод сказать дорогому человеку, что он дорог, повод сделать приятную мелочь и устроить маленький праздник для двоих и повод вспомнить, что у нас есть кто-то еще, кроме наших избранников, кто нам тоже не менее важен, будь то друзья, родные, или просто любимый кот, лениво развалившийся на коленях. Но если ты влюблен, если ты любишь, этот повод есть в каждом дне твоей жизни. И не нужен день святого Валентина, не нужен один единственный день холодного февраля, чтобы нарвать цветов, принести завтрак в постель и пойти на сумасбродное сумасшедшее свидание с человеком, только встреченным или разделившим с тобой много лет и привычным до каждого слова, до каждой черты. Или чтобы сказать друзьям, что они делают твою жизнь светлее, просто тем, что они есть, именно такие, какие есть. Или набрать номер и сказать, просто так, без цели, без повода: «мама, знаешь, я тебя люблю. Спасибо тебе, мама.» Я не люблю праздники. Но я люблю видеть людей счастливыми. И такими же я хотел бы видеть вас, каждого из тех, кто прочтет эти слова или никогда не узнает о них.

Пиши
Пиши. Пиши тогда, когда каждая мысль твоя, добытая в борьбе, рожденная из беспрерывного движения души, проявившаяся трещиной на стенах храма разума, бережно, как дитя, пеленаемая в слова станет не большим, чем возможностью для скучающего человека в очередной раз обсудить личность автора, минуя самодостаточность идей. Пиши. Пиши тогда, когда спрос на простоту эмоций и банальность всегда хвалебных утверждений, на глупость в красиво-пиарном фантике и легкость на грани пустоты погребают под собой само стремление двигаться вглубь, мыслить всерьез, видеть сложное в простом и простое — в сложном, измеряя, изменяя в себе привычные постулаты мира и неминуемо наталкиваясь на новое, прекрасное, вечное. Пиши. Пиши тогда, когда некому прочесть, и тогда, когда кажется незачем писать. Пиши. Пиши, потому что каждое слово — нож на горле реальности, потому что каждое слово — зеркало паяца, живущего в душе человека, пиши, потому что на жалость о несказанном не хватит ни пространства ускоряющего свой бег мира, ни краткого, отпущенного тебе срока, ни народившихся крыльев души, тревожно дрожащих в предвкушении полета.

В глазах смотрящего
Красота в глазах смотрящего. Но что происходит с ней, когда никто не смотрит?

Красоты не существует без зрителя, без очевидца, без свидетеля. Ребенок, любующийся весенним цветением, мужчина, повторяющий пальцами изгибы тела любимой женщины, девушка, следящая за переливами заката, отраженного в море, старик, устало улыбающийся солнечным бликам в волосах его внуков, все они находят свою красоту, она вызревает в них, согревает душу, но… Что есть красота женщины в глазах муравья? Что есть красота цветка в глазах рыбы? Красота это оценка данности, понятия красоты условны, личностны, глубоки, но не обьективны. Красота это внутреннее переживание, чувство видящего, красота вечна, красота для каждого своя. И тот акт, блик жизни, который ты считал красивым, который обожествлял и возвеличивал в своем сердце, который толкал тебя на подвиги и поэмы, на музыку и картины, в котором видел ты своего бога, в котором находил любовь… как только ты закроешь глаза и отвернешься, станет данностью, фактическим элементом бытия, одним из. И являясь зачастую бессменным катализат